Критический год

Доклад Хрущева «О культе личности и его последствиях», сделанный 25 февраля 1956 года на закрытом заседании XX съезда КПСС, открыл последнюю и самую драматичную фазу в борьбе за власть между наследниками Сталина. Рассекреченные архивные материалы позволяют выяснить, что происходило внутри партийного руководства накануне этого исторического события. По поручению первого секретаря ЦК была создана комиссия по реабилитации членов партии, репрессированных при Сталине. Эта комиссия подготовила доклад Президиуму о причинах массовых репрессий в партии после убийства С. М. Кирова в 1934 году. Комиссия представила ужасающую картину арестов, пыток и расстрелов многих членов ЦК, произведенных по ложным обвинениям и с полного ведома и по личному указанию Сталина. Перечисление страшных фактов расправ, изложенных с предельной откровенностью, глубоко потрясло даже самых убежденных сталинистов среди членов Президиума и секретарей ЦК. Глава комиссии Петр Поспелов был вынужден прервать свой доклад из-за нахлынувших эмоций. Его душили слезы. Молотов, Каганович и Ворошилов выступили против обнародования этих страшных фактов на съезде партии. Хрущев, видимо, ожидавший такого сопротивления, пригрозил обратиться напрямую к делегатам съезда. Он прибегнул к уловке, которая уже помогла ему одержать верх над Маленковым и Молотовым: созвал пленум ЦК и добился от ничего не подозревавших делегатов официального согласия включить в повестку предстоящего съезда специальный доклад о Сталине. Хрущев взял за основу своей речи доклад комиссии Поспелова, но сам доклад его не устраивал. Поэтому он продолжал дорабатывать текст своей речи даже в период работы съезда. Во время выступления 25 февраля Хрущев, по ряду свидетельств, импровизировал, делился личными впечатлениями, и в результуте доклад вышел далеко за рамки написанной речи. Как вспоминают очевидцы, речь на съезде была гораздо более эмоциональной и резкой, чем подготовленный текст. Хрущев не выносил полумер: решив покончить с культом Сталина, он обрушился на мертвого вождя со всей яростью, на которую только был способен. Он шел вперед, как танк, готовый подавить любое сопротивление.

Некоторое время казалось, что процесс десталинизации и новая внешняя политика идут в увязке, подкрепляя друг друга. Примером может служить стремительная карьера Дмитрия Шепилова, который в июне 1956 года сменил Молотова на посту министра иностранных дел. Шепилов, прежде занимавший должность редактора газеты «Правда», быстро вырос до секретаря ЦК. Он помогал Хрущеву редактировать текст речи «О культе личности» для съезда. Шепилов обладал качествами, которых недоставало Хрущеву: он был прекрасно образован, имел широкий кругозор и бойкое перо, разбирался в теории марксизма-ленинизма. Первый секретарь рассчитывал, что новый министр иностранных дел будет представлять за рубежом новый облик советской дипломатии – готовой на диалог, компромиссы и ослабление напряженности.

До прихода Шепилова в МИД борьба Хрущева с Молотовым осложняла повседневную деятельность советского внешнеполитического ведомства. Даже после июльского Пленума ЦК 1955 года сотрудники советского внешнеполитичесукого ведомства по-прежнему ощущали себя как бы между молотом и наковальней, не зная, кого больше слушать – Молотова или Хрущева. Идеи и предложения специалистов-международников использовались в качестве оружия в схватке между ветераном советской внешней политики и первым секретарем ЦК КПСС, и в результате многие дельные предложения, например, предложение по германскому вопросу, были загублены, искажены или положены под сукно. После ухода Молотова из МИДа ситуация разрядилась. Вредоносное наслоение личного соперничества на выработку внешнеполитических решений, казалось, ушло в прошлое. Судя по воспоминаниям самого Шепилова, Хрущев относился к нему уважительно и с полным доверием.

Сталин и Молотов отсекали советских дипломатов от доступа к разведывательной информации, считали их «винтиками», чье дело – исполнять инструкции, а не участвовать в выработке и коррекции внешней политики. В последние годы жизни Сталина даже работники посольств за рубежом, не говоря уже о сотрудниках центрального аппарата министерства, имели ограниченные контакты с иностранцами. Они боялись своих собственных спецслужб и доносительства коллег. Советские журналисты и писатели, приехавшие в 1955 году в Нью-Йорк и посетившие миссию СССР в ООН, уехали домой с впечатлением, что советские дипломаты ведут себя «словно раки-отшельники»: избегают какого-либо общения с жителями той страны, в которой работают, и о положении в которой должны информировать руководство. Шепилов, придя в МИД, хотел изменить это положение, сделать советских дипломатов менее зажатыми и более эффективными. И действительно, стиль работы этого ведомства начал быстро меняться: руководство стало больше прислушиваться к мнению специалистов, появилась возможность реформировать закостеневшую структуру министерства.

Однако эти нововведения не получили продолжения. Хрущеву не нужен был сильный, самостоятельно мыслящий министр иностранных дел. Это стало очевидным во время кризиса на Ближнем Востоке, который был спровоцирован решением египетского лидера Гамаль Абдель Насера национализировать Суэцкий канал. В начале августа 1956 года Президиум ЦК направил Шепилова в Лондон на международную конференцию по Суэцкому каналу. На первых порах в своих выступлениях на Президиуме (по сохранившимся отрывочным записям) Хрущев стоял за осторожный подход. По мнению первого секретаря, поддержанному Жуковым, Маленковым, Булгагиным и другими, СССР не следовало занимать агрессивную, жесткую позицию в отношении Великобритании и Франции, собственников канала. Напротив, тон советских выступлений «должен быть мягкий», а анализ событий – «объективный и глубокий». Западники, говорил Хрущев, боятся, что «мы хотим отказаться от своих прав по конвенции, хотим вроде проглотить Египет и захватить Суэцкий канал». Шепилов в Лондоне должен убедить англичан и французов, что Советский Союз понимает их беспокойство и заинтересован «только в судоходстве [через канал]». «Принимаю все замечания, – реагировал Шепилов. – Тон спокойный будет».

На совещании в Лондоне Шепилов следовал указаниям придерживаться умеренной позиции и энергично проводил мысль о совместном посредничестве США и СССР в урегулировании кризиса. Он также стремился избежать излишних трений между Советским Союзом, с одной стороны, и с Великобританией и Францией – с другой. Однако западные державы отвергли советские инициативы, и это взбесило Хрущева. Опять, как и при Сталине, спесивые западники считали, что советской державе нет места в Средиземноморье и на Ближнем Востоке! Внезапно он сменил умеренную позицию на жесткую антизападную риторику. Первый секретарь решил проявить полную солидарность с Насером и осудить империалистические намерения Лондона и Парижа. Из Москвы последовала шифровка Шепилову с инструкцией квалифицировать политику США, Англии и Франции по Суэцкому вопросу как политику «открытого грабежа и разбоя». В своих мемуарах Шепилов так выразил дух шифровки: «Перед самым отъездом [из Лондона в Москву] дайте по мордам этим империалистам». Министр, однако, не хотел обострять отношения с Западом из-за Насера и проигнорировал шифровку. Это проявление самостоятельности взорвало Хрущева. 27 августа 1956 года, выступая на Президиуме, Хрущев критиковал своего протеже за «опасную и неправильную вольность». Когда в конце октября 1956 года Великобритания, Франция и Израиль напали на Египет, запальчивость Хрущева и искушение «дать по мордам» взяли верх над сдержанностью и здравым смыслом. Пригрозив агрессорам самыми решительными мерами, вплоть до применения «ракетных ударов», он в максимально жесткой форме дал понять, что Советский Союз намерен отныне играть ключевую роль на Ближнем Востоке.

В июне 1956 года внезапно взорвалась массовым недовольством Польша. Прелюдией для кризиса стала смерть польского коммунистического лидера Болеслава Берута, заболевшего в Москве после антисталинского выступления Хрущева. Польские рабочие в Познани вышли на улицу и были расстреляны войсками польских сил безопасности. Коммунистические лидеры страны чувствовали, что почва уходит у них из-под ног и, спасая себя и свою власть, стали заигрывать с растущим в стране национальным движением и выступили с лозунгом «польского пути к социализму». В частности, это значило, что польское руководство не должно было следовать автоматически директивам из Москвы и беспрекословно выносить присутствие советских войск на своей территории. Коллективное руководство в Кремле, несмотря на примирение с Тито, увидело в этом повороте смертельную угрозу для Варшавского договора. Польские события вызвали волнения в других странах лагеря, прежде всего в Венгрии. В один момент вся критика Сталина ушла на задний план. На закрытых заседаниях члены Президиума пользовались тем же жестким идеологическим языком, которым пользовалась газета «Правда»: «Подрывная деятельность империалистов [Запада] – Познань, Венгрия. Ослабить хотят интернациональные связи под флагом самостоятельности пути. Хотят разобщить и поодиночке разбить». Президиум пошел на ряд мер, чтобы поддержать в Польше коммунистов, верных Москве, в том числе согласился отозвать из органов госбезопасности Польши советских советников КГБ, а также предоставить польскому государству экстренную экономическую помощь. Еще свежая память о событиях июня 1953 года в ГДР тревожила членов советского руководства.

19 октября 1956 года кремлевские правители узнали о том, что польские коммунисты, без каких-либо консультаций с Москвой, созывают пленум ЦК Польской объединенной рабочей партии (ПОРП), на котором собираются решать кадровые вопросы. Они хотели, чтобы вместо Эдварда Охаба партию возглавил Владислав Гомулка – руководитель польских коммунистов в первые послевоенные годы. Гомулка потерял свой пост из-за обвинения в «националистическом уклоне» в 1948 году, когда он не сразу поддержал разрыв с Тито. Затем он был исключен из партии и в 1951 году внезапно арестован. Провел в тюрьме три года, и был освобожден в 1954 году, но в руководство не вернулся. Тюрьма сделала Гомулку самым популярным польским политиком, а смерть Берута открыла ему путь к власти. Польская правящая верхушка понимала, что без возвращения Гомулки ей не удасться успокоить национальные страсти. Кроме того, Варшава выдвинула требование, чтобы советские военные советники покинули Польшу, и в их числе маршал Константин Рокоссовский – советский военачальник, поляк по происхождению, которого Сталин назначил министром обороны Польши. Хрущев и остальные кремлевские властители переполошились: без всякого приглашения срочно вылетели в Варшаву и попытались воздействовать на Гомулку и его коллег по партии, используя все средства воздействия – от крепких выражений до угроз применить военную силу. Советские войска, дислоцированные на польской земле, начали демонстративное выдвижение в сторону польской столицы. Поляки не поддались нажиму и настаивали на своем праве решать свои проблемы без вмешательства СССР. Кремлевская делегация вернулась в Москву 20 октября в крайнем возбуждении. В тот же день Президиум принял резолюцию, в которой говорилось, что «выход один – покончить с тем, что есть в Польше». Отрывочные записи присутствовавшего на заседании Президиума заведующего Общим отделом ЦК Владимира Малина в этом месте становятся особенно пунктирными и загадочными. Вполне вероятно, что Президиум склонялся к мысли задействовать советские войска и сместить польское руководство. Однако даже после того, как Рокоссовский был выведен из состава Политбюро ПОРП, кремлевское коллективное руководство все еще медлило с применением силы. 21 октября Хрущев предложил «проявить терпимость» и заявил, что «учитывая обстановку, следует отказаться от вооруженного вмешательства». Президиум единодушно принял это предложение.

Главной причиной такой разительной перемены могла стала речь Гомулки, которую он произнес перед многотысячной толпой варшавян после того, как кремлевская делегация покинула Польшу. Он торжественно пообещал строить «социализм» и выполнять обязательства перед Организацией Варшавского договора. Еще одним фактором, заставившим Москву сменить гнев на милость, стала реакция китайцев. Поляки обратились к главам других компартий, и, прежде всего, к китайским руководителям, с просьбой заступиться за них и не допустить грядущего военного вмешательства со стороны СССР. На чрезвычайном заседании Политбюро КПК Мао Цзэдун возложил вину за польский кризис на Москву, на ее склонность к «великодержавному шовинизму». Сразу же по окончании этого заседания он попросил посла СССР в Китае Павла Юдина сообщить Хрущеву о том, что Китай не приемлет военного вмешательства в дела Польши. Позже, когда обстановка в Польше разрядилась, Мао Цзэдун заявил, что Китайская Коммунистическая партия «категорически отказалась рассматривать советское предложение [о военном вмешательстве] и попыталась донести до Кремля позицию Китая непосредственно, немедленно направив в Москву свою делегацию во главе с Лю Шаоци», вторым после Мао человеком в китайском руководстве.

23 октября в Будапеште и по всей Венгрии начались стихийные народные выступления против коммунистического режима. Перед лицом открытой угрозы советскому военно-политическому доминированию в Восточной Европе члены коллективного руководства сплотились. И все же политические и личные размолвки давали о себе знать даже в этот момент. У сторонников развенчания Сталина и проведения нового внешнеполитического курса были веские причины противиться советской военной интервенции в Венгрии – ведь это означало вернуться к образу агрессора и перечеркнуть все усилия новой внешней политики на Западе. В то же время скептики, прежде всего Молотов, Каганович и Ворошилов, явно считали, что вина за происходящее в Польше и Венгрии падает лично на Хрущева и вызвано это его эмоциональной критикой Сталина. Этот разлад, однако, внешне не проявлялся, и члены Президиума сохраняли видимость сплоченности. Сторонники Хрущева, да и сам Хрущев, меняли свои позиции в зависимости от событий и от того, какое направление принимала полемика. Происходящее на Президиуме в октябре 1956 года напоминало обсуждение Германского вопроса весной – летом 1953 года: решение по Венгрии вырабатывалось в обстановке полной сумятицы: положение на местах менялось ежечасно, было запутанным и сложным, информация была неполной. В итоге обсуждения кремлевские лидеры дважды кардинально меняли курс. 26 октября весь Президиум, включая сторонников и критиков Хрущева, одобрил решение ввести советские войска в Будапешт. А 30 октября, четыре дня спустя, Президиум высказался за проведение переговоров, вывод советских войск и принял Декларацию о равноправных и справедливых отношениях между СССР и «другими социалистическими странами».

Зарубежные наблюдатели долгое время считали, что Декларация была коварной уловкой со стороны Москвы. Однако из записей Малина на Президиуме историки узнали о том, что Декларация явилась результатом горячих споров в Президиуме в тот момент, когда его члены решили воздержаться от использования военной силы в Венгрии. Это решение было вызвано известиями о том, что советские войска втянулись в затяжное и кровавое сражение с повстанцами и, несмотря на большое количество убитых и раненых, не могут одержать победу над венгерским народом. Микоян, которого Президиум отправил в Будапешт в качестве специального эмиссара, последовательно и твердо отстаивал линию на переговоры и компромисс. Михаил Суслов, сопровождавший Микояна, был вынужден согласиться с этим мнением.

Еще одним фактором, оказавшим влияние на дискуссию в Президиуме, стала позиция делегации Китая, состоящей из Лю Шаоци и Дэн Сяопина. Китайцы приехали в Москву 23 октября для того, чтобы еще раз заступиться за поляков. Вместо этого они стали невольными наблюдателями и участниками кремлевского обсуждения венгерского восстания. Поначалу Мао Цзэдун, не зная о том, что творится на улицах Будапешта, дал указание китайской делегации в Москве выступать против советского вмешательства как в венгерские, так и в польские дела. Китайцы, к удивлению их кремлевских коллег, даже высказали предположение, что советскому руководству следовало бы придерживаться принципов Бандунгской конференции о «мирном сосуществовании» в отношении стран – участниц Варшавского договора. Вероятно, Мао в тот момент считал, что настал подходящий момент для того, чтобы преподать лидерам СССР урок за их имперское высокомерие, а заодно повысить значимость роли КПК в мировом коммунистическом движении – как посредника между Советским Союзом и его восточноевропейскими сателлитами. Под влиянием аргументов в пользу отвода войск, а также позиции китайских коммунистов Хрущев предложил взять курс на переговоры и принять Декларацию, основанную на предложении Китая.

Предложение убрать советские войска из Венгрии раскололо Президиум. Булганин, Молотов, Ворошилов и Каганович отстаивали право Советского Союза вмешиваться в дела «братских партий». Под этим, безусловно, подразумевалось, что для спасения коммунистических режимов в Восточной Европе могут быть использованы советские вооруженные силы. Ответом на эту позицию стала выразительная речь министра иностранных дел Шепилова, выступившего в поддержку вывода войск. Он сказал, что «ходом событий обнаружился кризис наших отношений со странами народной демократии». В Восточной Европе «антисоветские настроения широки», и Декларация должна стать первым шагом к тому, чтобы «устранить элементы командования» в отношениях Советского Союза с остальными членами Варшавского договора, «не дать [Западу] сыграть на данной ситуации». За Шепиловым выступили Жуков, Маленков, Екатерина Фурцева и Максим Сабуров, и все высказались в пользу отвода войск.

Но на следующий день, 31 октября, от этих настроений в Президиуме не осталось и следа. Кремлевское руководство развернулось на сто восемьдесят градусов и все так же единогласно проголосовало за приказ маршалу Ивану Коневу приготовиться к массированному военному вторжению в Венгрию. Максим Сабуров осмелился напомнить, что лишь вчера они сошлись на том, что советское вторжение в Венгрию «оправдает [существование] НАТО». Молотов сухо возразил: «…вчера половинчатое решение было». Остальные члены Президиума с тем же единодушием высказывали решимость действовать так, «чтобы победа была на нашей стороне», чтобы не дать «задушить социализм в Венгрии» и тому подобное – перечеркивая свои собственные слова, сказанные днем раньше.

Некоторые историки объясняют разворот членов Президиума внешними факторами: донесениями советского посла Ю. В. Андропова из Будапешта об ужасных расправах над коммунистами в Будапеште, опасениями Гомулки, что после краха коммунистического режима в Венгрии настанет очередь Польши, и прежде всего, известием об агрессии Франции, Великобритании и Израиля против Египта. В самом Советском Союзе было тоже неспокойно: под влиянием революций в Польше и Венгрии началось брожение в Прибалтике и на Западной Украине, демонстрации протеста студентов прошли в Москве, Ленинграде и других крупных городах. Доверие к руководству страны в кругах интеллигенции и других социальных групп под влиянием хрущевских разоблачений Сталина упало. Однако все эти события и факторы имели место и за день до решения о вторичном вторжении в Венгрию и не играли решающей роли. Вряд ли объявление Францией и Великобританией о начале военных действий в Египте могло стать причиной столь резкого изменения позиции Хрущева. Например, вот что сказал советский руководитель о Суэцком кризисе 28 октября: «Англичане и французы в Египте заваривают кашу. Не попасть бы в одну компанию». Иными словами, ему не хотелось, чтобы Советский Союз тоже выглядел как агрессор, готовый вторгнуться в другую страну. И тем не менее 31 октября Хрущев произнес совсем другие слова. Сравнивая войну в Египте с ситуацией в Венгрии, он сказал: «Если мы уйдем из Венгрии, это подбодрит американцев, англичан и французов – империалистов. Они поймут это как нашу слабость и будут наступать. Мы проявим тогда слабость своих позиций. К Египту им тогда прибавим Венгрию. Выбора у нас другого нет». Что же произошло? Решающим известием, склонившим чашу весов в пользу военного вторжения, видимо, стало заявление венгерского лидера Имре Надя о том, что его правительство приняло решение о выходе Венгрии из Варшавского договора.

Хрущев оказался в крайне затруднительном положении. Ему не хотелось дезавуировать достижения новой внешней политики. Вместе с тем его страшила мысль о том, что СССР потеряет Восточную Европу, и тогда его соперники в коллективном руководстве возьмут над ним верх. Опасения Хрущева имели серьезные основания, так как большинство членов партийного аппарата и верхнего эшелона военных кругов считали, что огульное развенчание Сталина на партийном съезде было большой ошибкой. Сыграло роль и то, что Мао Цзэдун считал, что оставить Венгрию западным «империалистам» будет предательством дела рабочего класса и венгерских рабочих в частности. Получив от советского посла в Пекине информацию об этой позиции, Хрущев понял, что может потерять лидерство не только внутри страны, но и в коммунистическом движении.

31 октября Хрущев перехватил инициативу у своих критиков, которые не пощадили бы его, если бы он «потерял» Венгрию. Вместе с тем он упредил возможную критику в свой адрес, предложив не посылать войска, не заручившись согласием китайцев и союзников по Варшавскому договору, а также руководства Югославии. После нескольких напряженных дней, проведенных в перелетах, поездках и консультациях, решение раздавить «контрреволюцию» в Венгрии получило одобрение всех коммунистических лидеров, включая Мао, Тито, Гомулку и даже Пальмиро Тольятти. Утром 4 ноября 1956 года силы четырех советских армий под командованием маршала Конева вторглись на территорию Венгрии.

Позже Микоян написал в своих воспоминаниях, что советское вторжение в Венгрию «похоронило» надежды на разрядку напряженности в Европе на годы. В Советском Союзе процессы либерализации в обществе сменились волной арестов и преследований студентов, рабочих и представителей интеллигенции. Венгерский кризис больно ударил по авторитету первого секретаря. Во время обсуждений на заседаниях Президиума в начале ноября, судя по записям Малина, Хрущев был необычно молчалив. В какой-то момент он пытался, как прежде, покритиковать Молотова за «враждебные идеи». Тот ответил, подразумевая то ли нового советского ставленника в Венгрии Яноша Кадара, то ли самого Хрущева: «Одернуть надо, чтобы не командовал». Китайское руководство стало разговаривать с Хрущевым в новом, высокомерном и наставительном тоне. Согласно китайской трактовке событий, только вмешательство руководства КНР спасло Польшу от советского военного вторжения, а затем помогло Хрущеву преодолеть свои колебания и решиться на «спасение социализма» в Венгрии. Уже после введения Советским Союзом войск в Венгрию Чжоу Эньлай совершил поездку по странам Восточной Европы и 18 января 1957 года прибыл в Москву. На встрече в Кремле Чжоу указал советскому руководству на три ошибки: отсутствие всестороннего анализа событий, самокритики и консультаций с братскими странами. Китайский премьер-министр покинул Москву, убежденный в том, что советским товарищам не хватает опыта, такта и политической зрелости.

Хрущев, чувствуя непрочность своего положения, не захотел портить отношений с Мао и смирился с менторским тоном китайцев. При встрече с Чжоу Эньлаем он покорно внимал критике китайского гостя. На приеме в посольстве Китайской Народной Республики Хрущев призвал всех коммунистов «брать пример со Сталина» в том, как бороться с мировым империализмом. Полгода спустя Молотов с сарказмом напомнил ему об этом: «Конечно, когда Чжоу Эньлай приезжал, мы стали расписываться, что Сталин – это такой коммунист, как дай бог каждому, но когда уехал Чжоу Эньлай, мы перестали это делать. Это не поднимает авторитет нашей партии…»

Когда советско-югославские отношения после примирения в 1955 году опять испортились, Молотов мог злорадствовать – ведь он всегда утверждал, что Тито и его сторонники не могут быть надежными друзьями и союзниками. На самом деле было так: Тито поддержал решение Кремля ввести войска в Венгрию и убрать венгерского лидера Имре Надя с политической сцены. Однако после взятия Будапешта советскими войсками Надь со своими соратниками попросили убежища в югославском посольстве. Тито был поставлен в сложное положение и, дорожа репутацией Югославии как независимого государства, отказался выдать Надя советским властям. В результате между Тито и кремлевскими правителями возникла недостойная перебранка. 11 ноября 1956 года Тито выступил с речью в курортном городке Пула, недалеко от своей резиденции, где заговорил о «системных причинах» сталинизма, частично возложив вину за венгерскую трагедию на консервативные силы внутри КПСС. Он также сказал о том, что коммунистические партии можно разделить на два типа – сталинский и несталиниский. Югославскую он, разумеется, относ к последнему типу. «Речь в Пуле» привела Хрущева в ярость: он еще долгие годы вспоминал о ней как о «позорной, предательской». Президиум ЦК большинством голосов постановил поручить газете «Правда» начать идеологическую полемику с Тито. Ситуация с югославами не улучшилась после того, как сотрудникам КГБ удалось обманом выманить Надя и его сподвижников из посольства Югославии в Будапеште, арестовать и поместить под стражу в Румынии. Позже румыны передали арестантов в руки поставленного у власти советскими оккупантами венгерского правительства, возглавляемого Яношем Кадаром. Был проведен тайный суд, по приговору которого Имре Надя и нескольких его товарищей казнили, Все это произошло с одобрения Кремля и руководителей европейских компартий. Тито, скорее всего, тоже вздохнул с облегчением. Но публично югославское правительство осудило эту расправу.

Резкие зигзаги в политике и риторике подрывали авторитет Хрущева на посту первого секретаря как среди поклонников Сталина, так и среди сторонников перемен. В Центральный комитет стали поступать многочисленные письма от рядовых членов КПСС, полные возмущения и даже оскорблений в адрес хрущевского руководства. Одни требовали реабилитировать Сталина как великого государственного деятеля и предупреждали ЦК, что если Хрущев и дальше будет идти таким же путем, то враги застигнут страну врасплох, нельзя Советскому Союзу терять бдительность и расслабляться. Другие недоумевали, неужели в ЦК КПСС имеются «два Хрущева»: один разоблачает Сталина, а другой призывает советский народ брать с него пример.