«Новая» внешняя политика

Члены правящей олигархии, оказавшейся у власти в Кремле, смотрели на окружающий мир сквозь призму представлений, сформировавшихся при Сталине. Подобно ушедшему вождю, они с недоверием и опаской относились к Соединенным Штатам, сознавая неравенство сил. Их крайне встревожила активность американского правительства по окружению СССР кольцом военных альянсов и баз. Ярким примером американского образа действий стал государственный переворот в Иране летом 1953 года, когда с помощью ЦРУ и британской разведки был отстранен от власти премьер-министр Мухаммед Моссадык и приведен к власти Шах Реза Пехлеви, целиком опиравшийся на американцев. В Кремле также было хорошо известно о взглядах госсекретаря США Джона Фостера Даллеса, который рассчитывал на то, что неуклонное давление Запада на СССР после смерти Сталина «приведет к краху» советского господства в странах Центральной Европы. Переводчик Хрущева и впоследствие видный дипломат Олег Трояновский вспоминал, что «Хрущев постоянно опасался, что Соединенные Штаты вынудят Советский Союз и его союзников отступить в какой-нибудь части мира».

Тем не менее, в отличие от Сталина, новые правители делали из своих наблюдений несколько другие выводы. Хрущев, Молотов, Маленков и остальные преемники кремлевского вождя поняли то, чего не смог или в самоослеплении не захотел понять Сталин. Действия СССР, начиная с блокады Берлина и заканчивая корейской войной, провоцировали страх в Западной Европе, и именно этот страх перед возможным советским блицкригом подтолкнул западноевропейцев к тому, чтобы создать НАТО и укрыться под американским атомным зонтиком. Теперь советским руководителям хотелось сделать так, чтобы люди на Западе перестали бояться Советского Союза, сыграть на страхе новой войны с тем, чтобы подорвать блок НАТО.

К переосмыслению поведения Советского Союза на международной арене побуждало и то, что в 1954 году дипломатия Молотова не дала ожидаемых результатов в Европе. После того как коммунисты и сторонники генерала Шарля де Голля, имевшие в Национальном собрании Франции большинство голосов, провалили договор о создании «европейской армии» (Европейского оборонительного сообщества), страны – члены НАТО на сессии 23 ноября 1954 года в Париже согласились принять Западную Германию в свою организацию. Этот шаг обеспечил ФРГ прочное и достойное место в союзе западных государств, чем воспользовался Аденауэр, для укрепления германского суверенитета и престижа, в ущерб ГДР. Кремлевскому руководству стало очевидно, что внешнюю политику в Европе надо менять. Судя по отрывочным записям обсуждений этого вопроса в Президиуме, которые вел заведующий общим отделом ЦК КПСС Владимир Малин, новая внешняя политика Кремля родилась как практический результат повседневной работы по разбору завалов и проблем, оставленных Сталиным. Позже эта политика получила собственное развитие и концептуальную основу. Дипломат с большим стажем Андрей Александров-Агентов считал, что «инициаторами пересмотра сталинских традиций в этой области, выработки в какой-то мере новаторского подхода к актуальным мировым проблемам были Хрущев, близко сотрудничавший с ним первый год Маленков и постоянно поддерживавший его Микоян».

Впрочем, новая внешняя политика не была сформулирована в виде официального документа. Так ее было удобнее примерять к меняющимся обстоятельствам. Александров-Агентов на склоне жизни вспоминал: «Суть новой стратегии… состояла, как я понимаю, из трех основных элементов: максимально укрепить и сплотить вокруг Советского Союза страны народной демократии Восточной и Центральной Европы, создать, где возможно, нейтральную „прокладку“ между двумя противостоящими друг другу военно-политическими блоками и постепенно налаживать экономические и иные более или менее нормальные формы мирного сотрудничества со странами НАТО». Новая стратегия отнюдь не была курсом на статус-кво и согласие с Западом. Как и опасались многие лидеры западных держав, Хрущев нацелился на подрыв позиций НАТО и стремился в конечном счете выдавить США из Европы. Позднее, в феврале 1960 года, Хрущев признался на заседании Президиума, что подрыв западных военных блоков – «это наша самая заветная мечта». Именно так в Москве видели завершение холодной войны.

Ради достижения первой цели «новой» внешней политики – укрепления советских позиций в Восточной и Центральной Европе – в мае 1955 года была учреждена политическая и военная Организация Варшавского договора (ОВД). Подобно тому, как НАТО обеспечивало легитимность присутствия американских вооруженных сил в Западной Европе, созданная Кремлем международная структура давала Советскому Союзу дополнительные основания для размещения войск в Восточной Европе. Как показали вскоре события в Венгрии, юридические основы нового союза стали удобным прикрытием, позволяющим оправдывать военное вторжение в любую из стран-союзниц для «спасения» там коммунистического режима. При этом, однако, Советскому Союзу приходилось хотя бы формально согласовывать свои действия с союзниками по ОВД, доказывать, что Кремль действует не только в собственных интересах, но и в интересах всего соцлагеря. На первых порах, ввиду предстоящего ухода советских войск из Австрии, создание ОВД сняло щекотливый вопрос о выводе Советской армии из Венгрии и Румынии.

Подписанный 15 мая 1955 года Австрийский государственный договор был первым удачным и смелым шагом новой внешней политики. Этому событию предшествовало два месяца обсуждений в Президиуме ЦК, когда и был сформулирован принцип нейтралитета Австрии. Тогда же было решено восстановить дружественные отношения с Югославией, чтобы вернуть эту страну в лоно советского лагеря. Союз с Югославией имел целью как минимум «воспрепятствовать дальнейшему распространению зоны НАТО в Европе». Советская дипломатия разрушила планы США по созданию так называемого Балканского пакта, куда должны были войти Югославия, Греция и Турция. Москва также приветствовала и поддерживала нейтральный статус Швеции и Финляндии. Опираясь на эти прецеденты, кремлевские руководители рассчитывали, что нейтрализм, направленный против американских блоков, распространится на другие части мира. Они даже рассчитывали убедить Западную Европу отказаться от американского оборонного зонтика во имя строительства общеевропейской системы безопасности и сотрудничества.

Цели новой внешней политики выросли из коммунистическо-имперской парадигмы, однако новые подходы, по сравнению со сталинскими, были гораздо менее конфронтационными. Помимо положительного взгляда на нейтралитет отдельных стран, у советских руководителей появилась большая заинтересованность в долгосрочных торговых отношениях и финансовых связях с капиталистическим миром. Сталин, желавший оградить Советский Союз от влияний извне, предпочитал полную экономическую и финансовую самостоятельность, рассматривая мировую торговлю как средство достижения полной автаркии СССР. Члены коллективного руководства, и прежде всего Микоян, отвечавший за внешнюю торговлю, понимали, что подобная политика обрекает Советский Союз на отставание и грозит большими издержками. Холодная война породила западные санкции и контроль за экспортом технологий в соцлагерь. Советское руководство рассчитывало эти санкции снять. Подражая ленинской дипломатии начала нэпа, советские представители вели энергичные переговоры с капиталистами разных стран, чтобы заполучить необходимые инвестиции и технологии, а заодно добиться поддержки со стороны представителей большого бизнеса для оказания лоббистского влияния на правительства капиталистических стран. Многие в Президиуме в 1955 году полагали, что толпы капиталистов уже готовы выстроиться в очередь у дверей советских посольств и торгпредств в Париже, Лондоне, Бонне, Вашингтоне и Токио.

В число инструментов новой внешней политики Кремля вошли также «народная дипломатия» и пропаганда разоружения. Под «народной дипломатией» имелись в виду поездки в страны Запада советских художников, ученых, писателей, музыкантов и журналистов. При позднем Сталине такие поездки свелись к минимуму, поскольку вождь во всех подозревал завербованных Западом агентов. С 1955 года возникло новое обоснование для таких вояжей: они были призваны разрушить распространившиеся в мире представления о Советском Союзе как о тоталитарном государстве, представить его с привлекательной стороны. По выражению историка культурного обмена Дэвида Кота, советские руководители за рубежом, и даже малокультурный Хрущев, напоминали «коронованных особ и принцев эпохи Возрождения – за ними всюду следовали балерины, певцы и пианисты». На заседании Президиума в 1955 году было принято решение впервые провести в Москве Всемирный фестиваль молодежи и студентов, чтобы все увидели, какая дружелюбная, мирная и открытая атмосфера царит в советском обществе.

В пропаганде разоружения коллективное руководство пошло гораздо дальше сталинских лозунгов. Хрущев, в отличие от Сталина, действительно ожидал от новых разоруженческих инициатив больших результатов. В мае 1955 года, к удивлению многих, Советский Союз согласился сократить число обычных вооружений в Европе и установить систему наблюдения в пунктах возможного скопления войск (на железнодорожных узлах, в аэропортах и т. д.), чтобы уменьшить страхи Запада подвергнуться внезапному нападению. Довольно скоро эти инициативы вынудили Соединенные Штаты пересмотреть собственную негибкую позицию и начать переговоры с Советским Союзом. В долгосрочной перспективе Президиум рассчитывал с помощью предложений по разоружению поколебать убежденность Запада в существовании советской угрозы.

Подобная трансформация внешней политики СССР в 1955 году была частью преодоления сталинского наследия. Десталинизация в СССР была непоследовательным, но глубоким процессом, имевшим необратимые последствия для советского режима и общества. Описывать перемены после Сталина лишь как следствие борьбы между сторонниками и противниками его наследия было бы сильным упрощением. Внутренняя и внешняя политика Советского Союза менялась, чтобы ответить на новые проблемы и вызовы, как внутри страны, так и за ее пределами. В канун XX съезда КПСС политические вожди начали размышлять о том, как связать воедино все элементы новой внешней политики. Вместо сталинской доктрины о неизбежности войны члены руководства начали говорить о миропорядке, где два лагеря, страны капитализма и соцлагерь, могут сосуществовать и мирно состязаться. Президиум оптимистически надеялся, что можно будет убедить «мелкую буржуазию» и прочие «колеблющиеся элементы» Запада в мирных намерениях Советского Союза. Маленков, один из соавторов политики «мирного сосуществования», с удовлетворением отметил, что «система сил мира упрочена». Глава Комитета партийного контроля при КПСС Николай Шверник на дискуссии в Президиуме подытожил: «Мы за год сделали большое дело. Убедили массы [на Западе], что мы не хотим войны, расшатали их».

Партийно-государственная номенклатура состояла из сталинских кадров, воспитанных на подозрительности к Западу. И хотя многие там аплодировали Хрущеву и осуждали «догматизм» Молотова, для них новая внешняя политика была наивной ересью. Коллективное руководство не могло рассчитывать на автоматическую поддержку съезда. Пленум ЦК в июле 1955 года показал: тема международных отношений, как это уже было во времена внутрипартийной борьбы 1920-х гг., была связана с вопросами идеологической легитимности и политической власти. Хрущеву, Молотову, Маленкову и другим кремлевским правителям приходилось объяснять и защищать свои позиции по внешней политике на различных собраниях партработников высшего звена, используя аргументы из сочинений и речей Ленина.

Идея «великодержавности» сохраняла громадную привлекательность, особенно для русских партийных и советских функционеров. Тем не менее архитекторы новой внешней политики начали говорить о «возврате к Ленину» и вновь делать акцент на идее пролетарского интернационализма. В советском внешнеполитическом дискурсе заметно ослабли нотки русского шовинизма, и вновь набрали силу популярные лозунги времен Коминтерна о «единстве трудящихся» и «братской солидарности», поблекшие в последние годы сталинского режима. Не последнюю роль в этой перемене сыграл лично Хрущев – его убеждения и неистовый темперамент. В отличие от Сталина, Хрущев не был мрачным и замкнутым пессимистом, не страдал приступами подозрительности и жестокости, верил в людей и в удачу. Хрущев считал, что революция в России совершилась не для того, чтобы реставрировать Российскую империю под новой советской вывеской, а чтобы принести трудящимся массам счастье и равенство. Сталин сравнивал себя с русскими царями, великими государственными деятелями и строителями империи. Хрущев же, наоборот, не раз сравнивал себя с бедным, необразованным евреем Пиней из полюбившегося ему рассказа украинского писателя Владимира Винниченко «Талисман». В рассказе Пиня случайно оказался старостой тюремной камеры и, когда надо было кому-то возглавить побег из тюрьмы, не струсил и взял ответственность на себя.

Хрущев не был идеологическим догматиком вроде Молотова, да и не знал толком марксистскую литературу. Вряд ли он штудировал с карандашом работы Ленина об империализме, которые сформировали мировоззрение его оппонента. Аргументам, которые он использовал в полемике на пленумах и Президиуме, недоставало стройности и логики: обычно помощникам Хрущева приходилось заново переписывать его речи, убирать из них вульгаризмы и сводить концы с концами. И тем не менее Хрущев искренне и страстно верил в победу мирового коммунизма. Он надеялся, что мощь советского государства в сочетании с революционными средствами поможет похоронить мировой капитализм. Будучи революционным романтиком, он отвергал осторожный евразийский империализм Сталина. В его представлении, весь мир созрел для коммунизма.

В своей дипломатии Сталин цинично и хладнокровно использовал пламенных борцов за коммунистическую идею и всех тех, кто еще не потерял веру в коммунистический Интернационал, для укрепления личной власти и расширения империи. При этом понятия «пролетарская солидарность» и «коммунистическое братство» стали для него пустыми словами. Хрущев, напротив, искренне верил в социальную справедливость и возможность построения коммунистического рая на земле, в солидарность рабочих и крестьян всего мира и в то, что в обязанности Советского Союза входит поддерживать борьбу угнетенных народов за свою независимость. Он серьезно относился к тому моральному и идеологическому капиталу, который заработал Советский Союз в сражениях с фашизмом. Откровенно имперская политика, которую вел Сталин с 1945 года, особенно в отношении Турции, Ирана и Китая, его возмущала. И хотя Хрущев был твердо убежден в том, что Советский Союз имеет полное право на военное присутствие в Восточной и Центральной Европе, он полагал, что грубое давление со стороны СССР на Польшу, Венгрию и другие страны этого региона нанесло огромный ущерб делу коммунизма и скомпрометировало местные компартии.

Предлагая простые решения для сложных внешнеполитических задач, Хрущев выражал их большевистским языком «передового рабочего», достигшего высшей партийной должности. Поначалу это привлекло на его сторону многочисленных номенклатурных работников, которые так же, как и он, происходили из рабоче-крестьянской среды и стали крупными партийными и советскими хозяйственниками, то есть теми, кто управлял промышленными областями, возглавляли большие предприятия, работали в центральном и областном управленческом госаппарате. Однако при первом же появлении неопытного и несдержанного в речах лидера страны на международной арене его прямолинейность начала создавать Советскому Союзу и его союзникам множество проблем. Чем больше напор и темперамент Хрущева брал верх над его первоначальной робостью, тем больше людей в партийной верхушке связывало с ним неудачи и срывы во внешней политике. Позже, когда хрущевская «революционная» дипломатия породит острые кризисы в отношениях с Западом, она начнет вызывать все больший скепсис и раздражение. И все чаще его тайные критики станут вспоминать с ностальгией об осторожной, макиавеллистской дипломатии Сталина. Но для этого понадобилось несколько наполненных бурными событиями лет.