Глава 4

Борьба в Кремле и «мирное сосуществование», 1953–1957

Примерно в конце 1955 года Молотов поручил одному из своих сотрудников найти в произведениях Ленина цитату, где бы говорилось, что наивность в вопросах внешней политики хуже преступления.

Очевидно, эту цитату предполагалось использовать против Хрущева.

Из воспоминаний Олега Трояновского,

советского дипломата

Я хочу со всей решительностью, на какую только способен, заявить, что позиция Молотова в этом вопросе является неправильной, глубоко ошибочной и не соответствующей интересам нашего государства.

Из выступления Андрея Громыко

на Пленуме ЦК КПСС, июль 1955 г.

После смерти Сталина новое кремлевское руководство начало поиски «новой» внешней политики, которая бы помогла вернуть им возможности и пространство для дипломатического маневра, утраченные с началом холодной войны. На XX съезде КПСС, состоявшемся в феврале 1956 года, советское руководство отказалось от сталинского лозунга о неотвратимости наступления нового периода войн и революций. Было признано, что в современную эпоху имеется реальная возможность предотвращения третьей мировой войны, а значит, и возможность долговременного «мирного сосуществования», иначе говоря, мирного соревнования «капиталистической и социалистической систем».

Однако разрядки напряженности в отношениях между Востоком и Западом так и не произошло. Холодная война вновь начала набирать обороты. Обе стороны по-прежнему относились друг к другу с подозрением и опаской. В мемуарах отдельных советских деятелей тех лет встречается мнение о том, что Запад недооценил гибкости новой внешнеполитической доктрины СССР, упустил благоприятную возможность для международных договоренностей. Американские документы подтверждают, что президент США Дуайт Д. Эйзенхауэр, госсекретарь Джон Ф. Даллес, а также значительная часть специалистов-советологов, восприняли перемены в Кремле и его гибкую дипломатию не как шанс к соглашению, а, скорее, как новую и опасную неопределенность. Непривычные речи советского руководства о готовности вернуться к столу переговоров, риторика «мирного сосуществования» могли, с их точки зрения, подорвать американские планы вооружения и мобилизации западноевропейской армии, которая совместно с силами США, Великобритании, и Франции могла бы взять на себя бремя «сдерживания» советского военного блока. Нежелание Эйзенхауэра вступать в переговоры с Советским Союзом объяснялось еще и тем, что его администрация испытывала на себе давление справа, во внутренней политике США, где царила разжигаемая демагогами вроде сенатора Дж. Маккарти общественная истерия, а страх перед «красными» и «русскими» достиг апогея.

Внимательный взгляд на рассекреченные советские архивы, однако, обнаруживает, что и советская сторона не была готова к переговорам и компромиссам. В 1953–1957 гг. на процесс выработки внешнеполитических решений в Кремле значительно влияли такие факторы, как внутрипартийная борьба и расклад сил между преемниками Сталина – шла ли речь о политике внутри социалистического блока, или же об отношениях с Соединенными Штатами и их союзниками. Рассекреченные архивные документы свидетельствуют: большинство правителей в Кремле, несмотря на все заявления о возможности мирного сосуществования, вовсе не отказывались от основных положений коммунистическо-имперской парадигмы и выступали за продолжение сталинской внешней политики. Язык марксистско-ленинской идеологии, за которым стояли великодержавные амбиции, и после смерти Сталина остался языком большинства его наследников: для лидера партии обнаружить слабость и колебания перед империалистами Запада было бы равносильно политическому самоубийству. Представители коллективного руководства, стараясь заручиться поддержкой большинства в партийном аппарате и государственных структурах, состязались в верности «идеалам марксизма-ленинизма» и наперебой предлагали различные способы укрепления и расширения могущества СССР и его влияния во всем мире. Сторонники компромиссов с Западом, такие, как Маленков, отступили в тень. Новый лидер, Н. С. Хрущев, горел желанием вновь заявить об СССР как о лидере мирового революционного и антиимпериалистического движения, а потому начался поиск союзников среди руководителей революционных и национально-освободительных движений на Ближнем Востоке, в Южной и Юго-Восточной Азии, Африке и Латинской Америке.

Кто будет разговаривать с Западом?

Члены кремлевской верхушки – те несколько человек, что остались у власти после смерти Сталина в марте 1953 года и вошли в так называемое коллективное руководство, – прошли школу борьбы за выживание. Они прекрасно знали, что значит вести бесконечную схватку за место под солнцем, опасаясь в любой момент чудовищных обвинений и ареста. Сталинские подручные постоянно находились под двойным прицелом – сверху и снизу. Ускользнуть от подозрительного прищура диктатора было почти невозможно, но не менее трудно было избежать доносов от нижестоящих партийных и государственных работников, входивших в политическую номенклатуру. За время своего правления Сталин постарался сделать так, чтобы никто из его окружения не чувствовал себя в безопасности, как бы высоко он ни сидел. Незадолго до смерти на Пленуме ЦК в октябре 1952 года Сталин заявил, что Молотов и Микоян – предатели и, возможно, шпионы западных разведок. Одновременно он расширил состав Политбюро (переименовав его в Президиум ЦК) и включил в него большую группу партийных деятелей нового поколения. Вероятно, тем самым Сталин давал понять своим давним соратникам, что в любую минуту сможет поменять их на более молодые и лояльные кадры.

Между тем окружение Сталина научилось управлять страной во время его все более длительных отпусков и частых болезней. После избиения ленинградских партийных кадров в 1949 году члены ближнего круга, включая Берию, теснее сплотили свои ряды, как бы заключив круговую поруку о взаимной терпимости. И все же только смерть Сталина помогла некоторым из них спастись от удавок, которые вождь не успел затянуть на их шее: Молотов вернул себе пост министра иностранных дел, Микоян вернулся командовать во внешней торговле, направленное против Берии «мингрельское дело», по которому проводилось расследование в Грузии, было закрыто. Все молодые кадры, введенные Сталиным в состав политического руководства, были бесцеремонно удалены из состава Президиума. В решающий момент смены власти в стране сталинских преемников связал общий интерес – остаться в Кремле. На первых порах это было гораздо важнее личного соперничества и политических разногласий. Бывшие соратники Сталина по Политбюро опасались, что даже намек на отсутствие среди них единства погубит их всех, вдохновит врагов советского режима внутри и вовне.

Олигархия у власти, как правило, редко идет на радикальные перемены. Но коллективное руководство в Кремле было вынуждено это сделать уже в первые месяцы после смерти Сталина – как во внутренней, так и во внешней политике. Новые лидеры не чувствовали, что их власть прочна и легитимна. На фоне вездесущих портретов и величественных изваяний Сталина личности новых руководителей выглядели блекло. Московский профессор Сергей Дмитриев, увидев в ноябре 1955 года по телевизору лидеров страны на заседании, посвященном годовщине Октябрьской революции, записал в своем дневнике: «Весь Президиум заседания – прескучный серый народец. У одного Молотова виден ум и что-то вроде породы на лице. Чувство от зрелища такое: давным-давно прошла и навсегда прошла революция. Истреблены все революционеры, правят и торжествуют бюрократы и ничтожества. Никакого живого, непосредственного чувства, ни одного живого, человеческого, яркого слова, ни одного заметного жеста. Все подтерты, подчищены, безличны. Нету только подписи, как над Дантовым адом». Не удивительно, что новые лидеры стремились что было мочи продемонстрировать собственному народу и всему миру свою способность и решимость руководить страной.

Преемники Сталина уже не могли править посредством террора, им пришлось искать поддержки у партийных работников, военнослужащих, сотрудников спецслужб и других государственных чиновников. В партийно-номенклатурных кругах все понимали, что принцип коллективного руководства – это ненадолго, и кто-то один из представителей «старой гвардии» в конечном счете станет победителем в грядущей схватке за верховную власть. Главный редактор «Литературной газеты» убежденный сталинист В. Кочетов выразил эти настроения в своем дневнике: «Коллективное руководство – а кто дирижер?».

После ареста Берии на роль дирижера стал выдвигаться Хрущев. Маленков тем не менее оставался на самом заметном в руководстве посту председателя Совета министров СССР. Многие в стране продолжали считать его преемником Сталина. 8 августа 1953 года, выступая на сессии Верховного совета, Маленков объявил о мерах «по дальнейшему улучшению благосостояния народа», которые позволят в корне изменить условия жизни советских людей в «ближайшие два-три года». Впервые с 1928 года государство обещало резко увеличить капиталовложения в сельское хозяйство и производство товаров народного потребления за счет сокращения расходов на оборонную промышленность и машиностроение. Кроме того, Маленков – опять же впервые – объявил о сокращении в два раза налогов на колхозное крестьянство, а также об увеличении разрешенных государством размеров подсобных хозяйств и личных участков крестьян. Эти меры позволили крестьянству буквально за год удвоить личные доходы. Серьезные трудности с продовольствием продолжали изматывать население СССР, но теперь, по крайней мере, колхозникам не надо было уничтожать свои огороды и забивать коров, чтобы не платить госналог на имущественные излишки. Более того, крестьяне снова могли торговать на рынках мясом и молоком. Маленков обрел среди сельских жителей мгновенную популярность. Крестьяне по всей России пили за его здоровье.

В своем выступлении Маленков сделал еще одно яркое заявление: о том, что СССР испытал первую в мире водородную бомбу. Со смешанным чувством гордости и тревоги слушал речь Маленкова по радио Андрей Дмитриевич Сахаров – советский физик-ядерщик, один из создателей этой бомбы, находившийся в это время на испытательном полигоне в Казахстане. На самом деле успешное испытание бомбы произошло лишь через неделю после речи. Заявление произвело желаемое впечатление: в глазах лидеров зарубежных стран и всего народа Маленков предстал в качестве лидера ядерной сверхдержавы. Но Хрущев истолковал речь Маленкова как попытку добиться «дешевой личной популярности» за счет остального руководства. В особенности он не мог простить и забыть Маленкову то, что тот узурпировал прерогативу выступать в роли главного защитника крестьянства, т. е. большинства народа. Эту роль Никита Сергеевич примерял на себя. В сентябре 1953 года Хрущев провел специальный Пленум ЦК, посвященный новым мерам по развитию сельского хозяйства. А еще через пять месяцев, на следующем пленарном заседании Центрального комитета, Хрущев представил свой план освоения целинных земель в Казахстане – грандиозную программу, обещавшую в сжатые сроки покончить с постоянной нехваткой продовольствия. Эта программа дорого обошлась стране, она задвинула на задний план проблемы крестьянства средней полосы, вызвала в казахских степях экологическую катастрофу. Но зато, как написал биограф Хрущева, целина продемонстрировала партийному аппарату, что Никита Сергеевич «обладал лидерскими качествами, которые отсутствовали у Маленкова».

Этот же пленум утвердил Хрущева первым секретарем ЦК КПСС. Назваться «генеральным» новый лидер не решился. Он нравился многим из партийцев, выдвинувшихся при Сталине. Как и многие из них, он был рабоче-крестьянского происхождения, недоучка, прямолинейный до грубости. Вместе с тем за его простецкой внешностью и малокультурной речью скрывался быстрый ум, способность моментально схватывать новую информацию, практицизм и фантастическая энергия. Хрущев, по контрасту со Сталиным, не таился от народа и любил общение с людьми. Маленков, желая добиться авторитета среди руководителей производства, а также в научных и культурных элитах страны, вначале пытался журить партийный аппарат за излишнее вмешательство в управление экономикой и культурой. Хрущев, напротив, завоевал партийных аппаратчиков на свою сторону и сделал их главной силой в борьбе за власть. Он также взял под свой контроль спецслужбы, преобразованные в Комитет государственной безопасности. Подчиненный формально Совету министров, КГБ с февраля 1954 года работал «под контролем партии», а точнее – по указаниям первого секретаря. Во главе КГБ встал ставленник Хрущева Иван Серов – бывший руководитель Смерш, проводивший сталинские репрессии в Польше и Восточной Германии. Теперь у Хрущева были надежные рычаги, с помощью которых он получал возможность оттеснить председателя Совмина на периферию общественного внимания, ограничить ему доступ к важной информации и даже шантажировать его угрозами рассказать партии о его гнусной роли в «ленинградском деле» и о близости к Берии до июня 1953 года. Личная канцелярия Маленкова оказалась в унизительном подчинении секретариату партии, а помощник Маленкова Дмитрий Суханов был позже уволен и арестован якобы за растрату государственных средств и утерю секретных документов. На заседаниях Президиума и пленумах ЦК Хрущев председательствовал, а когда члены коллективного руководства появлялись на публике, шел впереди всех.

В эпоху холодной войны борьба за наследие Сталина впрямую касалась вопроса о руководстве советской внешней политикой. Для многих представителей высшей номенклатуры страны и широких слоев населения умение вести международные дела казалось чем-то сверхъестественным, проявлением высшей мудрости. Кто из коллектива руководителей рискнет примерить на себя сталинскую мантию мирового лидера и сможет разговаривать на равных с лидерами других великих держав? Кто сумеет, сочетая в себе реализм и проницательность, понять общее направление мирового развития на долгосрочный период и защитить интересы Советского Союза на международной арене? Победитель в кремлевской гонке за первое место получал не только полный контроль над огромной партийно-государственной бюрократической машиной, но и должен был возглавить социалистический лагерь, международное коммунистическое движение, и даже все «прогрессивное человечество» в жестокой схватке с мировым капитализмом.

Если бы встреча на высшем уровне произошла вскоре после мая 1953 года, когда о ней заговорил Уинстон Черчилль, то Маленков в качестве главы государства оказался бы в центре внимания международной общественности. Его международный статус мог бы помочь ему в борьбе за власть в Кремле. Однако к концу 1954 года время, отпущенное Маленкову для пребывания на политической вершине, закончилось. Хрущев наедине с другими членами Президиума сетовал, что для успешного ведения будущих переговоров с Западом Маленков слишком слаб духом и неустойчив. Этого аргумента было достаточно для того, чтобы 22 января 1955 года Президиум проголосовал за снятие Маленкова с поста председателя Совета министров. Спустя девять дней Пленум ЦК КПСС одобрил это решение.

На этом пленуме Хрущев и Молотов впервые заявили партработникам высшего звена о том, что Маленков в мае 1953 года «полностью был вместе с Берией» по вопросу о «сдаче» ГДР. Хрущев сообщил пленуму о том, что весной 1953 года он «не раз говорил другим товарищам, в особенности товарищу Молотову: теперь Черчилль так добивается встречи в верхах, а я, честно говоря, боюсь, что, когда он встретится лицом к лицу с Маленковым, Маленков испугается и сдастся». Смысл этого высказывания был очевиден: председатель Совмина слабохарактерен, а потому не сможет представлять Советский Союз на встрече с главами капиталистических стран. В своих воспоминаниях Хрущев напишет: «Мы вынуждены были заменить Маленкова… Для бесед в Женеве требовался крепкий человек». Оказалось, что таким человеком мог быть только сам Хрущев.

Изображая верность принципу коллективного руководства, Хрущев отказался совмещать посты первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета министров СССР. Взамен он предложил назначить председателем Совмина своего товарища, Николая Булганина, являвшегося на тот момент министром обороны. Выбор данной кандидатуры свидетельствовал о явном лицемерии хрущевской критики «слабохарактерного» Маленкова: новый глава правительства был политически несамостоятельной и даже жалкой фигурой. Сталин считал Булганина настолько слабым человеком, что доверил ему возглавлять вооруженные силы: вождь хотел видеть на этом посту человека безвольного, который не станет даже помышлять о военном перевороте. Такой соратник не мог оспаривать у Хрущева руководящую роль в государстве. Одновременно в феврале 1955 года Хрущев добился еще одной ключевой должности – должности председателя Совета обороны – органа, на который возлагалось рассмотрение вопросов, связанных с Вооруженными силами СССР и обороной страны. В состав Совета, в частности, вошли новый министр обороны маршал Георгий Константинович Жуков, в тот момент союзник Хрущева, а также Вячеслав Александрович Малышев, возглавлявший министерство среднего машиностроения (под этим названием скрывалась советская атомная программа). По сути, Хрущев стал верховным главнокомандующим Советского Союза. От него эта должность перейдет по наследству всем последующим лидерам партии – от Леонида Брежнева до Михаила Горбачева.

Заседания Совета обороны и доклады спецслужб позволили Хрущеву освоить незнакомые ему сферы, в том числе международные отношения и развитие военно-промышленного комплекса. Ранее, в 1953 году он выступал против некоторых пунктов программы «мирного наступления», поскольку они были выдвинуты его конкурентами. Теперь же Хрущев стал, не признаваясь в этом, возвращаться к внешнеполитическим инициативам Берии и Маленкова, которые он еще недавно клеймил как «предательские». Казалось, впервые за долгие годы наступал период для спокойной и плодотворной внешней политики, гибкой и открытой к переменам. Кремлевская верхушка, несмотря на явное лидерство Хрущева, еще какое-то время просуществовала в режиме коллективного обсуждения важнейших вопросов. На заседаниях Президиума можно было спорить и искать оптимальные решения. Анастас Микоян, не рвавшийся к единоличной власти, взял на себя роль умного и лояльного наставника Хрущева по многим вопросам международной политики. Маленков пытался также работать в команде и, как отмечает историк Елена Зубкова, он «человек компромиссов, уравновешивал импульсивного и бестактного Хрущева». Активно включились в процесс выработки решений по внешнеполитическим вопросам и новые члены Президиума ЦК – Максим Сабуров и Михаил Первухин. Георгий Жуков также привлекался к обсуждению политических вопросов, связанных с обороной.

Молотов ревниво воспринимал вторжение Хрущева и других во внешнеполитическую сферу, и чем дальше, тем больше выступал с критикой инициатив Первого секретаря. Уже с осени 1954 года Молотов и Хрущев на заседаниях Президиума расходились во мнениях чуть ли не по каждой обсуждаемой теме – будь то освоение целинных земель или вопросы обороны и безопасности. А в феврале – марте 1955 года, когда проходили переговоры с правительством Австрии о заключении с ней договора на условиях ее нейтралитета, борьба между Молотовым и Хрущевым приняла серьезный оборот. Руководство Австрии опасалось, что стране грозит судьба разделенной Германии, и обратилось к Кремлю с предложением подписать сепаратное соглашение об окончании советской оккупации. Молотов выступал против. «Мы не можем позволить себе вывести войска из Австрии», – говорил министр иностранных дел, повторяя аргументы, изложенные в секретной служебной записке, подготовленной в ноябре 1953 года, «поскольку на самом деле это будет означать отдать Австрию в руки американцев и ослабить наши позиции в Центральной и Центрально-Южной Европе». Хрущев, напротив, доказывал, что нейтралитет Австрии усилит пацифистские иллюзии в Западной Германии и Европе и ослабит НАТО. Президиум поддержал первого секретаря большинством голосов. По воспоминаниям помощника Молотова, «Хрущев стал напрямик договариваться с австрийским канцлером Юлиусом Раабом и быстро довел дело до завершения». По случаю подписания советско-австрийского соглашения был устроен прием, на котором торжествующий Хрущев, пользуясь моментом, отчитал заместителей Молотова из Министерства иностранных дел за то, что они помалкивают на заседаниях Президиума и не противоречат своему шефу. Теперь, сказал он, им придется действовать не по указке своего начальства, а следовать партийной дисциплине, которая выше ведомственной. Это был недвусмысленный намек на то, что авторитету Молотова во внешней политике пришел конец.

Окончательным ударом по этому авторитету стал визит советской правительственной делегации в Югославию с 26 мая по 2 июня 1955 года. Хрущев, Булганин и Жуков принесли извинения за кампанию шельмования Тито, проводимую Сталиным в 1948–1953 гг. Советские лидеры надеялись, что возобновление дружественных отношений с Югославией позволит вернуть эту страну в советский блок и расширить зону геополитического влияния Москвы в Южной Европе и на Балканах. Молотов был категорически против этого визита. Он полагал, что режим Тито никогда не будет надежным партнером СССР. Вооружившись цитатами из трудов Ленина, Молотов заявлял, что те, кто хвалит югославское руководство, «не ленинцы, а обыватели». В результате Молотов был исключен из состава советской делегации. В ходе дискуссии по Югославии в Президиуме ЦК ребром встал вопрос: кто из них двоих, Хрущев или Молотов, будет определять, что значит «ленинская» внешняя политика? Растущая пропасть непонимания между двумя членами Президиума заставила Хрущева обратиться за поддержкой к пленуму ЦК, чтобы поставить на место непокорного министра иностранных дел.

Пленум состоялся 4–12 июля 1955 года, уже после поездки в Югославию и накануне конференции четырех держав-победительниц в Женеве – первой после исторических встреч в Ялте и Потсдаме. На партийном ареопаге произошло поразительно откровенное обсуждение советской внешней политики и лежащих в ее основе расчетов. Впервые члены Президиума рассказывали всей высшей партийно-государственной номенклатуре не только о своих текущих разногласиях с Молотовым, но и о прошлых промахах и ошибках. Хрущев понимал, что в глазах многих членов ЦК Молотов был человеком, который работал рядом с Лениным и Сталиным. А значит, Хрущеву и его сторонникам нужно было подорвать авторитет Молотова – и как министра иностранных дел, и как старого большевика.

Хрущев подробно рассказал делегатам пленума о том, как проходило обсуждение австрийского вопроса на заседании Президиума ЦК. По его словам, Молотов стоял на «абсурдной» точке зрения об опасности еще одного аншлюса (поглощения) Австрии Западной Германией. Молотов якобы настаивал на том, что Советский Союз должен оставить за собой право в случае необходимости вернуть свои войска в Австрию, если такая угроза возникнет. Обсуждение югославского вопроса на пленуме затронуло идеологическую сущность советского взгляда на холодную войну. Решение Кремля признать Югославию «социалистической» страной означало бы, что объявление Тито предателем и еретиком, принятое Сталиным в 1948 году, было неправильными. А следовательно, право Москвы руководить социалистическим лагерем и определять «кто есть кто» в коммунистическом движении переставало быть абсолютным и неограниченным. Молотов считал, что это скользкий путь, опасный для руководящей роли СССР в коммунистическом движении и всего будущего мирового коммунизма. Его главный тезис заключался в том, что югославский вариант «национального пути к социализму» может стать примером для компартий других стран. В этом случае, предупреждал Молотов, Москва может утратить контроль над Польшей и другими странами Восточной Европы. Опасения «железного Вячеслава» вскоре сбылись.

Хрущев и его союзники твердили: Молотов сопротивляется восстановлению дружественных отношений с Югославией потому, что он превратился в догматика и не способен понять истинные интересы безопасности СССР. Булганин сообщил собравшимся, что возвращение Югославии в советский блок даст Советской армии и Военно-морскому флоту СССР базы на Адриатическом море. Советские вооруженные силы в случае войны с Западом «имели бы югославскую армию в составе 50, а может быть, и больше дивизий». Югославы дают СССР ключ к Средиземному морю, являющемуся «очень важной, решающей коммуникацией англо-американских вооруженных сил, ибо через Суэцкий канал по Средиземному морю американцы и англичане снабжаются всем необходимым». Хрущев повторил эти доводы в своем выступлении.

Еще до начала пленума советскими руководителями было решено, что в расколе между СССР и Югославией 1948 года виновата «шайка Берии – Абакумова» (в 1943–1951 гг. Виктор Абакумов возглавлял силовые ведомства Смерш и МГБ). Однако на самом пленуме, в пылу полемики, Хрущев вдруг заявил, что ответственность за разрыв отношений с Югославией падает «на Сталина и Молотова». После чего произошел откровенный обмен репликами между двумя политиками:

«Молотов. Это – новое. Мы подписывали письмо от имени ЦК партии.

Хрущев. Не спрашивая ЦК.

Молотов. Это неправильно.

Хрущев. Это точно.

Молотов. Вы можете говорить сейчас то, что Вам приходит в голову.

Хрущев. Даже не спрашивая членов Политбюро. Я – член Политбюро, но моего мнения не спрашивали».

Хрущев поведал делегатам пленума, что разрыв с Югославией – это лишь одна из серии ошибок, совершенных Сталиным и Молотовым после 1945 года, ошибок, которые дорого стоили стране. Первый секретарь сделал поразительное заключение о том, что эти ошибки помогли развязать холодную войну. «Корейскую войну мы начали. А что это значит? Это все знают…» (Микоян вставил: «Кроме наших людей в нашей стране»), Хрущев продолжал: «Теперь никак не расхлебаемся… Кому нужна была?» Произнесенные в полемике и сгоряча, эти признания впоследствии были изъяты из стенограммы пленума при подготовке ее к печати.

На пленуме авторитет Молотова как специалиста по международным вопросам был окончательно похоронен. Он оставался на посту министра иностранных дел до июня 1956 года, но отныне роль главного творца внешней политики в СССР перешла к Хрущеву. Какое-то время Хрущев чувствовал себя в этой роли неуверенно и стремился разделить ответственность за принятие решений со своими товарищами. В июле 1955 года на встречу глав четырех держав в Женеву поехала делегация, в состав которой вошли четыре человека: Булганин, официально значившийся руководителем, Хрущев, Молотов и Жуков. Внешне они вели себя как равноправные члены делегации. Однако Эйзенхауэр и другие западные политики быстро вычислили, что главный среди них – Хрущев. Теперь они знали, с кем Западу придется разговаривать в Кремле.