Глава 7. Сила искусства

Дневники покойного Алана Кэмпбелла надолго заняли Ван Хельсинга. Не в силах оторваться от чтения, ученый вновь и вновь думал о великой несправедливости судьбы, так рано забравшей талантливого и дерзкого химика. Кто знает, какие тайны мироздания могли бы покориться его разуму?

Наукам были отведены отдельные тетради, в которых Алан Кэмпбелл скрупулезно описывал свои наблюдения и выводы –  сведения немалой ценности для коллег, но сейчас профессора целиком поглотил личный дневник, настоящее воплощение яркой и многогранной личности автора. На его страницах формулы чередовались с нотными значками, поскольку Кэмпбелл равно виртуозно владел языками и науки, и искусства, воспоминания о неких светских развлечениях соседствовали с философскими рассуждениями о человеческой натуре, становясь все печальнее по мере приближения к дате смерти.

Имя Дориана Грея упоминалось часто. Кэмпбелл описывал их совместные авантюры в той же манере, как и свои научные опыты, –  возможно, именно так он их и воспринимал: без особого смущения или этических переживаний, в стремлении открыть для себя нечто неизведанное. Дальше тон менялся: от увлеченности –  к разочарованию, от восхищения –  к отвращению. Не раскрывая прямо причин разрыва дружеских отношений, Алан Кэмпбелл винил себя в глупости и недальновидности. И еще было сожаление –  оно пропитывало последние страницы настолько сильно, что чтение вызывало почти физическую боль. Дважды Ван Хельсинг откладывал дневник, чтобы вернуться к нему позже, все тяжелее становилось наблюдать за падением таланта в пропасть, когда никто уже не смог бы его подхватить.

Дочитав последнюю страницу, профессор закрыл дневник, положил ладонь на его слегка потрепанный кожаный переплет со стершимся от времени вензелем «А. К.» и несколько минут просидел недвижно, мысленно прощаясь с коллегой.

«Благодарю вас, Алан Кэмпбелл, –  прошептал он наконец. –  Пусть Всевышний смилостивится над вашей душой».

Дневники вернулись в ящик письменного стола, Ван Хельсинг запер его и вышел из кабинета.

Правда, почти сразу же туда вернулся, и на этот раз не в одиночестве.

Профессор спускался по лестнице, Джонатан Харкер поднимался наверх, оба были погружены в свои мысли, иными словами, где-то между первым и вторым этажом они едва не столкнулись.

– Как я рад, что застал вас дома! –  радостно воскликнул адвокат после обмена приветствиями и взаимными извинениями. –  У меня для вас приготовлен интереснейший рассказ.

Потом в кабинет заглянул Игорь. Ему понадобилось менее секунды, чтобы оценить ситуацию –  горящий взгляд адвоката, заинтересованный вид Ван Хельсинга, –  и он кротко спросил, что будет угодно господам к чаю. Несмотря на появление в городе бывшего хозяина, Игорь не оставил дом на Вествик-гарденс и его обитателей, заявив, что должен лично наблюдать за шагами, предпринимаемыми для освобождения его подопечного, молодого графа. Далее он скрупулезно подсчитал свое предполагаемое жалованье в новой должности домоправителя и пояснил, что вычтет его из оплаты за услуги фирмы «Хельсинг и Харкер». Дракула с интересом спросил, во сколько же ныне оценивает свою работу его бывший слуга, и, получив ответ, одарил профессора взглядом с оттенком сочувствия.

Ван Хельсинг, впрочем, счел, что торг будет ниже его достоинства (Эрик так не считал, но его мнение не приняли во внимание).

К чести Игоря, благодаря его усилиям дом вплотную приблизился к идеалу, и Энни отправилась на праздники к родным, обогатив свои кулинарные знания десятком новых рецептов. Временами слуга сетовал на отсутствие размаха, ведь после ведения хозяйства в огромном трансильванском замке скромный дом не позволял ему в должной степени показать все свое мастерство…

Ван Хельсинг пригубил чай и поставил чашку обратно на поднос. Джонатан устроился поудобнее в кресле и начал свой рассказ:

– Как вы помните, несколько дней назад я обратился к одному моему другу из полиции и попросил о помощи. Сам он не был причастен к этому расследованию, да и было оно весьма кратким, однако он подсказал мне нужное имя, и сегодня я побеседовал с бывшим инспектором Фишером, который в свое время занимался самоубийством Алана Кэмпбелла. Полгода назад он ушел в отставку и успел отчаянно заскучать, так что моему визиту они с супругой очень обрадовались. Инспектор –  с вашего позволения, я буду продолжать его так называть, поскольку он принадлежит к прекрасному сословию истинно преданных своему делу служителей, –  сразу же развеял мои подозрения о гибели кузена Джеффри. Признаюсь, я допускал, что его смерть могла быть насильственной, но это оказалось не так. За несколько дней до трагедии Алан Кэмпбелл внес кое-какие изменения в завещание, затем написал прощальное письмо и пустил себе пулю в висок. Вопросы могли возникнуть разве что по поводу причин такого страшного решения, но гадать о них –  удел оставшихся в живых. Тем не менее, прежде чем вынести окончательный вердикт и закрыть дело, полиция опросила некоторых близких к Алану людей, среди которых промелькнуло и хорошо знакомое нам имя: мистер Дориан Грей. По словам инспектора Фишера, Грей был крайне недоволен тем, что его, невзирая на громкое имя и богатство, допрашивали наравне со всеми остальными. Он отправил несколько жалоб на действия полицейских и благодаря своему влиянию добился, чтобы их не проигнорировали. Поэтому в следующую их встречу инспектор, на себе ощутивший недовольство Грея, не отказал и себе в удовольствии слегка… отыграться.

Ван Хельсинг понимающе усмехнулся и посерьезнел.

– Иными словами, Дориан Грей привлекал к себе серьезное внимание полиции дважды?

– Трижды, если быть точным, –  сказал Джонатан. –  Еще один раз –  по поводу несчастного случая на охоте, когда был застрелен какой-то бродяга, бывший моряк. Но нас больше интересует случай исчезновения мистера Бэзила Холлуорда.

– Я помню это имя, –  сказал профессор. –  Выдающийся художник, о котором говорили, что он может встать вровень с великими мастерами прошлого, а может, и превзойти их. Вы говорите, он исчез? Я не слишком пристально следил за новостями из мира искусства.

– Да, и это всколыхнуло высший свет. Холлуорд уезжал в Париж, где намеревался провести несколько месяцев вдали от суеты, полностью отдавшись работе. Поэтому о том, что он так и не сел на поезд, узнали слишком поздно. И, конечно, уже не смогли найти ни единого свидетеля… Единственная зацепка –  в вечер исчезновения он посещал своего давнего друга, мистера Дориана Грея: по словам прислуги, он прождал его до одиннадцати часов и ушел, так и не дождавшись. Это произошло девятого ноября, профессор.

– За несколько дней до смерти Алана Кэмпбелла, –  закончил за товарища Ван Хельсинг.

– Не странным ли кажется это стечение обстоятельств? Два человека, близких к Дориану Грею, в одно и то же время… И хотя судьба Бэзила Холлуорда официально неизвестна, я рискну предположить, что его тоже больше нет в живых. –  Джонатан помедлил. –  Я также ознакомился с некоторыми его работами и пообщался с другими художниками. Среди этой братии не так уж часто можно встретить крепкую дружбу, но о Бэзиле они отзывались тепло, высоко оценивая его талант и в особенности –  одну картину. Вы слышали о чудачестве Грея, странной боязни портретов и фотографий?

– Да, –  кивнул профессор, –  об этом, среди прочего, рассказывала мисс Адлер. Я тоже отметил эту странность –  разве не естественным было бы для человека с такой удивительно красивой внешностью стремиться запечатлеть ее?

Джонатан торжествующе улыбнулся.

– Пропавший Бэзил Холлуорд двадцать лет назад написал его портрет, и все, кто видел картину, в один голос называли ее шедевром, величайшим творением гения. Эта картина, по их словам, изображала Грея в самом расцвете его красоты.

Ван Хельсинг снял очки и отложил в сторону.

– И что с ней случилось?

– Холлуорд подарил картину своей модели, и некоторое время она стояла в доме Грея, неизменно восхищая гостей. Затем Грей убрал ее и еще через некоторое время уничтожил. Так говорили. –  Джонатан пожал плечами.

– Не верю в это, –  решительно произнес Ван Хельсинг. –  И держу пари, что портрет до сих пор где-то в его доме.

– Почему?

– Логика подсказывает, что, вероятно, картина изображает нечто, что Дориан Грей не хотел бы показывать посторонним, –  вздохнул профессор. –  Вы говорите, что ее многие видели и восхищались ею. И все-таки потом ее убрали с глаз долой. Логично допустить, что случилось некое событие, повлекшее за собой такие меры.

– Портрет пострадал? Был поврежден? –  Джонатан встал и отошел к стене. –  В таком случае стремление скрыть его от посторонних глаз понятно. Печально, но обыденно.

– Нет, не думаю. –  Ван Хельсинг тоже встал, прошелся вдоль кабинета туда и обратно, потом вновь вернулся в свое кресло. –  Мне чудится в этом намного более мрачная история из давних времен и легенд о преступлениях и смертях, которые удается скрыть от глаз человеческих, но не высших сил.

– Вы имеете в виду нечто вроде кровавых пятен, навеки оставшихся на месте убийства? –  предположил Джонатан. –  Их пытаются оттереть и смыть, но безрезультатно… Что-то из историй о привидениях? Мне рассказывали нечто подобное в прошлом, когда я разбирал то дело в Йоркшире. Почему вы не допускаете, что портрет убрали по тривиальной причине?

– Я допускаю любую причину, даже ту, которая противоречит законам логики. Но давайте обратимся к фактам. Что нам известно о Дориане Грее? Такое, что может быть связано с художниками, картинами, живописью в целом?

– Был написан его портрет. Грею в ту пору было не более двадцати лет.

– Принимается. Произошло некое событие… назовем его событием А. И портрет, который, несомненно –  судя по тому, как высоко оценивали мастерство художника, –  льстит его самолюбию, исчезает из поля зрения. Исчезает ли вообще, пока неизвестно. Предположим, что портрет в целости. Далее, мой друг.

– Грей –  известный ценитель искусств.

– Не думаю, что это важно для нас на данном этапе. Далее.

– Мистер Грей чрезвычайно красив, если таковой факт можно отнести к живописи.

– Красив, и, как свидетельствуют очевидцы, его красота неподвластна времени. Далее.

– Спустя двадцать лет к нему в дом приходит мистер Холлуорд, написавший в свое время пресловутый портрет. Приходит и уходит. Если допустить, что свидетельства слуг –  правдивы.

– К этому мы еще вернемся. Итак, сначала в дом Грея приходит художник. Можно предположить, что происходит некое событие Б, вследствие чего художник исчезает. В доме ли Грея, по дороге ли в Париж, пока не суть важно.

– А затем в дом Грея, –  продолжил Джонатан, чувствуя, как некие зыбкие очертания постепенно приобретают форму и цвет, –  приходит мистер Кэмпбелл. Происходит некое событие В, и после визита химик принимает решение покончить с собой.

– Именно так.

– Но при чем тут портрет?

– Терпение, мой друг. Терпение. Для начала давайте я закончу рассказ об экспедиции и человеческих жертвоприношениях.

– О да, ваш рассказ произвел впечатление на Эрика.

– Эта тема всегда впечатляет. Но я об ином. Племя, которое мы изучали, было дружелюбно ровно до того момента, пока мы не нарушили один из их запретов. Знаете, что это был за запрет? Ни в коем случае не делать изображений людей. Они полагали, что изображение и есть человек. Собственно, подобных взглядов придерживались и древние египтяне, оставлявшие в гробницах ушебти –  фигурки слуг покойного, которые будут служить ему и в загробном мире, вместо того чтобы ритуально умерщвлять самих слуг. Да, египтяне отличались настоящим гуманизмом, что не так уж часто встречалось среди древних культур. Так вот, чем точнее изображение, считали они, тем сильнее его связь с оригиналом. А у нас был очень хороший художник. –  Ван Хельсинг замолчал, подперев рукой подбородок. –  Мы с высот нашей культуры и цивилизации считали подобные суеверия глупостью, пока он не поплатился за свою работу жизнью. Стоит ли упоминать, что и экспедицию пришлось завершать намного раньше, чем мы планировали? Мы потеряли еще четверых при поспешном отступлении, а я получил стрелу в ногу, и лишь благодаря счастливому случаю ее наконечник не был отравлен одним из чудовищных ядов, против которых бессильны были все наши знания… Такова была цена за нарушение одного-единственного табу. И сейчас я начинаю думать, что, возможно, дикари могли быть правы, а мы –  ошибаться.

– Бог мой, профессор… –  нахмурился Джонатан.

– Мне кажется, опираясь на догадки и предположения, можно построить своего рода теорию. Предположим, что событие А произошло, когда художник Бэзил Холлуорд, силой своего таланта или прибегнув к оккультным знаниям, создал портрет мистера Грея, такой, что стареет вместо него самого. Версия, –  развел руками профессор, –  ничуть не хуже любой иной. Ему сорок лет, но его лицо –  лицо двадцатилетнего юноши, это я утверждаю как врач. Он не носферату, но что-то поддерживает его молодость, и вряд ли я сильно ошибусь, предположив, что это средство магическое. Красота, сохраненная в искусстве, неподвластна тлену времени…

– Тогда событие Б?..

– Холлуорд, как и любой художник на его месте, пожелал увидеть свое творение. Он уезжал в другую страну, надолго, возможно, хотел еще раз убедиться в чем-то…

– И что же случилось? –  нетерпеливо спросил Джонатан. –  Грей не позволил это сделать?

– Возможно. Возможно, что художник увидел то, что не должен был увидеть ни один живой человек.

– И тогда он стал… мертвым человеком? Ну а зачем Грею понадобилась жизнь химика?

– Возможно, скрыть следы преступления. Избавиться от тела или от портрета, что, впрочем, сомнительно. Алан Кэмпбелл по какой-то причине выполнил пожелание Грея, а затем, не в силах справиться с моральными терзаниями, покончил с собой.

Ван Хельсинг немного помолчал.

– На что способен талант живописца, который, устав наблюдать за природой и копировать ее, в какой-то миг отходит прочь и создает нечто иное, но столь же подлинное? –  сказал он спустя какое-то время, задумчиво крутя в руках трубку. –  Картины сохраняют для нас облики людей, умерших многие века назад, и мы судим об их характерах, опираясь на мастерство художника: –  если он талантлив и честен, он скажет правду. И затем мы слышим истории о заключенных в картинах душах, проклятиях и жутких тайнах. Может ли сила искусства разрушить грань, разделяющую миры?

– У графа фон Виттельбурхартштауфена, отца Ауреля, была в его замке прелюбопытнейшая картинная галерея, –  задумчиво произнес адвокат. –  Я видел, как глаза некоторых портретов следят за мной, и готов был иногда поклясться, что они смогут и заговорить.

– Учитывая натуру нашего клиента, это вполне возможно, –  мягко улыбнулся Ван Хельсинг. –  Также я слышал еще одну байку, но если предположить, что в ней было зерно истины и что она может быть связана с нашим делом… Не буду утомлять вас подробностями, скажу лишь, что жил некогда один страшный человек, который отчаянно не хотел умирать. Тогда он заказал художнику свой портрет, чтобы перенести в изображение свою душу и продолжить существовать даже после телесной смерти. Тот мастер был, вероятно, не менее талантлив, чем Бэзил Холлуорд, и он создал удивительное произведение, обретшее собственную жизнь… Грей не просто играет с оккультными знаниями, он знаком с самой черной их разновидностью. Портрет –  слишком ненадежное средство. И Грей хочет найти новый способ жить вечно. Иначе не затевал бы эту интригу с похищением графа…

– Мы позволяем себе слишком увлечься теориями! –  запротестовал адвокат.

– Возможно, –  чуть охладив свой пыл, согласился профессор. –  Однако я бы поискал портрет… Вы увидитесь с мисс Адлер сегодня, Джонатан?

Молодой человек взглянул на часы.

– Да, горничным полагается свободный вечер. Мы условились о встрече. А завтра надо проведать графа Дракулу. Хочу обсудить вашу догадку с ним, в конце концов, он намного лучше разбирается в мистических тайнах. Кто бы мог подумать, что сам Дракула может стать нашим союзником!

– Полагаю, что для графа это обстоятельство стало не меньшим сюрпризом, –  ответил Ван Хельсинг и добавил со смехом: –  И необходимость соблюдать договор его немало тяготит.

Джонатан улыбнулся в ответ, но его улыбка померкла, когда уже на пути к выходу его взгляд упал на свежий номер газеты рядом с подносом. Замерев, адвокат вчитался –  прочитанное немедленно отразилось на его лице, так что, когда спустя несколько секунд он повернулся к Ван Хельсингу, от улыбки не осталось и следа.

– Я сегодня же нанесу ему визит, –  жестко сказал он и устремился вниз по лестнице.

Профессор Ван Хельсинг тоже взял газету –  узнать, что же так поразило его молодого коллегу. Причину он нашел быстро: в разделе светских новостей и сплетен некий репортер в достаточно фривольном тоне описывал лондонские гастроли итальянской оперной примадонны. Концерты, аплодисменты, охапки цветов –  даже в холодную лондонскую зиму –  и толпы поклонников, с надеждой ожидающих хотя бы мимолетного взгляда кумира. Заканчивалась заметка кратким сообщением о том, что следующее выступление, увы, не состоится: горничная обнаружила чрезвычайно бледную примадонну без сознания и с трудом привела в чувство. Петь вечером синьора отказалась из-за внезапных болей в шее.