Поздравленческое

К юбилею

Сцена изображает верховный кабинет. В нем толпятся силовики с мешками.

ПЕРВЫЙ СИЛОВИК:

Владим Владимыч, к вам сейчас нельзя ли? Вы в возрасте цветенья и весны, мы кой-чего на обысках изъяли и как бы вам в подарок принесли. Вы скрепа и эпическая сила…

ЮБИЛЯР (устало):

О Господи, какая чепуха. Что там в мешке?

ПЕРВЫЙ СИЛОВИК:

Вот телефон Куцылло, с него она звонила МБХ.

ЮБИЛЯР (брезгливо):

Как прав Лавров! Действительно дебилы, безынициативны и верны… Я что же, не куплю себе мобилы? К тому ж я ей не пользуюсь. Верни.

ПЕРВЫЙ СИЛОВИК (поспешно):

Вот есть еще Белковского компьютер, при обыске отобранный к чертям; там у него написано, что Путин…

ЮБИЛЯР:

Я знаю все, что он напишет там! Хоть «Грани», блин, хоть «Новая газета», хоть «Эхо» на газпромовской волне… Чего еще – за восемнадцать лет-то – они не написали мне? Чего мне ждать от них, от погорелых? Что наш бюджет похож на решето? Что я сатрап? Что раб я на галерах? Я это все читал, и дальше что? Народ такой, они хотят такого, в болоте апельсины не растут… Кого взамен? Явлинского? Рыжкова? Иль этого, ну как его…

ВТОРОЙ СИЛОВИК (торжествующе):

Он тут!

В кабинет вкатывают клетку и сдирают черное покрывало.

НАВАЛЬНЫЙ (из клетки):

Подменены закона дух и буква! У власти полоумные скоты! Ты узурпатор, тыква, клюква, брюква, ты пареная репа, хрюква ты! Ты брюква, ты окурок, ты огарок, освободи кремлевский кабинет…

ЮБИЛЯР:

Достаточно. И это ваш подарок?

ВТОРОЙ СИЛОВИК (накидывая покрывало на клетку):

Я думал, вы обрадуетесь…

ЮБИЛЯР (сухо):

Нет. Уже и оппозиция в развале, и признаки стагнации везде. Возьмите, положите там, где взяли… ну, суток через двадцать…

ВТОРОЙ СИЛОВИК (со вздохом):

Будет сде.

ЮБИЛЯР (с горечью):

Другим приносят Нобелевку мира, а мне такой сомнительный улов; другим поет торжественная лира, а мне – Белковский, Быков и Орлов! Махатме Ганди я не современник…

ТРЕТИЙ СИЛОВИК:

Рамзан поздравил!

ЮБИЛЯР:

Этакая честь… Что вы еще изъяли? Может, денег?

ТРЕТИЙ СИЛОВИК:

Искали. Денег нет. Но люди есть!

Вталкивает в кабинет толпу задержанной молодежи.

МОЛОДЕЖЬ:

Мы здесь! Мы власть! Мы здесь идем гуляем! Мы школота, крутая ребятня! Ты надоел!

ЮБИЛЯР:

Таким щенячьим лаем вы позабавить думали меня?

ТРЕТИЙ СИЛОВИК (распихивая молодежь по автозакам):

Мы думали, что будет вам приятно… Задерживали как бы день-деньской… Мы думали…

ЮБИЛЯР:

Везите их обратно и высадите там же, на Тверской. О шапка Мономаха! Тяжела ведь. Отечество, тебя не излечить. Ужели двадцать лет еще мне править, чтоб стоящий подарок получить? Что мне затеять? Мировую третью? Всех посадить? Повесить большинство? Как сделать так, чтоб к моему столетью тут не осталось вовсе никого?

ГОЛОС СВЫШЕ:

Сценарий, если вдуматься, похожий на истину. Ты слышишь этот хруст?

ЮБИЛЯР (смущенно):

Так кто же я тогда? Не бич ли Божий?

ГОЛОС СВЫШЕ:

Не думаю. Скорее Божий дуст.

Быковое

Россия надрывается от криков (фейсбучных, где еще разрешено): товарищи! Затравлен Юрий Быков! Затравлен и уходит из кино. И многие признались многократно: хоть пораженцы мы и меньшинство, но что-то мы действительно, уж правда… Уж очень беспощадно мы его… Ведь ясно же, что он не ради грошей. Надежный профи, крепкая рука… Внутри-то он действительно хороший, ведь он «Майора» снял и «Дурака»! А мы ругаем! Мы кричим «На мыло!» и всякие противные слова… Его ж и Гай-Германика хвалила, она по умолчанию права… Талант, не будем спорить, über alles. У нас, увы, жестокая страна: талантливых травила либеральность – Распутина травила, Шукшина, Высоцкого – эпическая сила! И Блока, и горлана-главаря, и Мориц, и Зиновьева травила, про Геббельса уже не говоря.

Уж так ужасно травят либералы! Они же в наше время на коне: у них и федеральные каналы, и пресса вся, и все бабло в стране. И все певцы, актеры, режиссеры, жующий и поющий новый Рим, – они творят для стаи и для своры, но нравиться хотят зачем-то им, высокомерным, пафосным, ученым, не раз разоблаченным в наши дни, затравленным, прилюдно истолченным, но это сами делают они.

Уж как бы нам в последней из империй, существенно просевшей как-то вдруг, добыть какой-то собственный критерий, урвать его из либеральных рук! Однако нравы нашего улуса – уж так его устроил русский Бог – всегда диктуют нам отказ от вкуса: кто наш – тот должен быть исконно плох, за это полагается и слава, и гонорар, и всяческий ништяк. Ведь это значит: мы ИМЕЕМ ПРАВО писать вот этак и снимать вот так. У нашей тут березовой Уганды, оплота чистоты среди греха, не может быть хорошей пропаганды: она должна – пристукнем! – быть плоха. Иначе мы врагов не огорошим, иначе мы друзей не отпугнем – кто в наше время хочет быть хорошим, тот, в сущности, живет вчерашним днем. Лояльности уже походу мало, и быть равно любезным, как давно, для либерала и для генерала – не может современное кино. И если Быков, ставши честным малым, начавши расширяться и расти, желает быть любезен либералам, – пусть скажет этой публике «прости». Еще чего! Но он и не желает. Тут режиссерский ход, едрена мать: на первый взгляд он слезы выжимает, а втайне троллит. Что тут не понять? Спасать от либеральных негодяев, чтоб этот кейс огласку приобрел, к нему спешат Прилепин и Минаев: ты честный парень, Юра! Ты орел! Но не пройдет, поверьте, и недели (а может, обойдется парой дней), – и Юра скажет: что вы, обалдели? Прогрессоры, я думал, вы умней: я вас открыто слал к известной маме, играя в жертву вашей кутерьмы; я называл вас лучшими умами, и вы купились, лучшие умы! Купилась либеральная порода, поверила смешная ребятня, что этих «Спящих» делал я два года – прозрев от двух рецензий за два дня! Как ты наивен, многоглавый демон, способный лишь на ругань и развал. Ужели я не знал, чего я делал? Скажи еще, что Бондарчук не знал. Мне этот хор клевещущих и мстящих, во всем идущих власти поперек, потребен как сырье для новых «Спящих» (Морозов, кстати, это и предрек). Теперь – как жертва вашего разбоя, объект циничной травли и вопшэ, – увидите, я вам сниму такое! Ведь я же государственник в душе! Герой моих картин – родная масса. Мой главный адресат – родная власть. Я поддержал желание Донбасса от киевских фашистиков отпасть. Мне дела нет до ваших светлых ликов, для вашей хищной клаки я изгой. Вы думали, что я такой же Быков? Ошибка, он не Быков, он другой: он Зильбертруд! Он занят только блудом, он рупор вашингтонского вранья, пора бы сбросить маски Зильбертрудам и осознать, что Быков – это я.

Так будет, да. Но если так не будет, то умиляться все же не резон. И если Быков сам себя осудит и не пойдет снимать второй сезон, – то странен вид его духовной жажды, стремленье в клуб изысканных манер: ведь девственность теряют лишь однажды, в отличие от денег, например. На восемь серий истинного хамства – к тому же снятых левою ногой – ответ понятен: кайся уж, не кайся – ты все равно не Быков, а другой.