Памяти падших

Российский рубль снова упал.

Над нами ночь, черна, как уголь, уныла, как моржовый хрен. Но ты, о рифма к слову «убыль», ты, мой герой на букву «Р», живой упрек элитам местным, пример для робких прилипал, ты оказался самым честным: они стоят, а ты упал. Повсюду логика паучья под звуки пафосных сурдин: свидетель неблагополучья тут оказался ты один. Мерзейший опыт всеми нажит за годы серой пустоты: сегодня правду громко скажет один Навальный – или ты. Но для Навального и брата тут просят восемнадцать лет (конечно, это маловато – в законе бо́льших сроков нет), уж занесен железный молот, накрылся марьинский уют… Тебя же посадить не могут. Тебя они не выдают. (Хотя – неслыханное чудо! – прочел на первой полосе, что выдают еще покуда, но неохотно и не все.)

Ты много раз бывал в прогаре. Пока не начался отстой, кому не лень тебя ругали – мол, деревянный! Мол, пустой! При нарастающем распиле, в угаре тучных, жирных дней тебя, естественно, копили – но баксу верили сильней. Ты поднимался как-то нервно, томимый смутною виной, – но правду нам сказал не евро, а только ты, никто иной. В эпоху полного развала, разрыва всех духовных скреп тут все незыблемо стояло, как будто всякий глух и слеп: Отчизна рушилась повально, но всякий, глядя на страну, внушал себе, что все нормально, и говорил семье: да ну… Конечно, внятен запах ада, и серой залит весь пейзаж, – но может, это так и надо? К тому ж и Крым по ходу наш… Хвалила б… свою невинность, надевши девичий наряд, – и только ты один не вынес, сказав, о чем не говорят.

Духовных скреп хранитель младший, наследник дедовских чернил, – скажу, что, если кто-то падший, он нашей прозе трижды мил. У нас не праведник увенчан: он пахнет ложью и гнильем. Всю правду лишь от падших женщин мы в русской прозе узнаем. Чем обреченней, чем бессонней, чем бесприютней, чем грешней – тем, как Раскольников пред Соней, мы горше плачем перед ней. Не к богачам пришел Спаситель. Мир – это бомба; мы – запал. Российской истины носитель – не тот, кто пан, а тот, кто пал. Мы не в Нью-Йорке, не в Париже, не шлем туда своих детей… Ты пал. И чем падешь ты ниже – тем будешь ты для нас святей. Разоблачив любую падлу, ты нам напомнил, кто мы есть – один из всех сказавший правду и отстоявший нашу честь. За этот год я видел мало героев славы и труда: Украйна – та, что устояла, – и ты, что рухнул вон куда. Когда одной большой Капотней предстала миру наша мать, то пасть значительно почетней, чем привставать и поднимать.

Вот и пишу сегодня оду не человеку, а рублю. Признаться, я не думал сроду, что всей душой его люблю. Пусть он совсем усохнет к маю, замрет на нижнем рубеже, – на бакс его не променяю.

Да ведь и без толку уже.

Звук

И вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра, и там Господь (3 Цар. 19:11–12).

Весь этот год с его тоскою и злобою, из каждой трещины полезшими вдруг, я слышу ноту непростую, особую, к любому голосу примешанный звук, похожий, кажется, на пены шипение, на шелест гальки после шторма в Крыму, на выжидающего зверя сопение, но только зверя не видать никому.

И вот, пока они кидаются бреднями, и врут, как водится у них искони, плюс измываются уже над последними, кто не уехал и не стал, как они, пока трясут, как прокаженный трещоткою, своими байками о главном-родном и глушат бабками, и кровью, и водкою свой тихий ужас перед завтрашним днем, покуда дергаются, словно повешенный, похабно высунув язык-помело, – я слышу голос, незаметно примешанный к неутихающему их трололо. И сквозь напавшее на всех отупение он все отчетливее слышится мне – как будто чайника ночное сипение, его кипение на малом огне.

Покуда зреет напряженье предсудное, рытье окопов и прокладка траншей, – все четче слышится движенье подспудное, однако внятное для чутких ушей. Господь не в ветре, урагане и грохоте – так может действовать испуганный бес; и нарастание безумства и похоти всегда карается не громом с небес; Господь не действует ни криком, ни порохом – его практически неслышимый глас сопровождается таинственным шорохом, с которым лопается пена подчас, и вот я чувствую, чувствую, чувствую, хоть признаваться и себе не хочу, – как в громовую какофонию гнусную уже вплетается нежнейшее «Чу…».

Пока последними становятся первые, не остается ни порядков, ни схем, оно мне сладостно, как ангелов пение за темнотой, за облаками, за всем: такое тихое, почти а капелльное, неуязвимое для споров и драк.

ВЕДЬ ЭТО ЛОПАЕТСЯ БОЖЬЕ ТЕРПЕНИЕ.

ОНО ВЕДЬ ЛОПАЕТСЯ ИМЕННО ТАК.

2015

Вражеское

И мне тогда хотелось быть врагом.

Наум Коржавин

…Год перелома начинался так, что прыгал курс, и дергалась погода, и появился термин «личный враг», который был сильней, чем «враг народа». Народ – он где? Везде, хотя кругом, немой, как флора за полярным кругом. Кого назначат в телике врагом – того потом переназначат другом, в истории так было много раз, все побывать успели в этой роли, и где ему считать врагами нас в эпоху выживанья? До того ли? Народ – не тот, кто воет и ревет, всегда держа дреколье наготове; народ не жаждет крови. «Патриот» – вот тот и правда вечно жаждет крови, он ненавидит радость и уют, не хочет мира, дружбы, изобилий, и если где кого-нибудь убьют – всегда кричит, что правильно убили. Он может ощутить себя в раю лишь там, где все воюют по-пацански; я «патриота» в том опознаю, кто хочет жить в одном большом Луганске, в безвластии, в погроме, в темноте, – он жаждет в это ввергнуть всю планету, чтоб русскими считались только те, кто может хуже. Здесь пределов нету. Их вытащил на свет минувший год – и крымский старт, и кризисная кода, – но, слава богу, это не народ, а враг народа, то есть рак народа. Не то чтобы народу все равно – он спит себе под бременем мороза; да, это есть в народе – но оно его издержка, опухоль, заноза; конечно, нет конюшни без навоза, но помните, что конь не есть г…но. В народе есть один бесспорный грех – терпение под гнетом явных гадин, но трудно здесь врагами сделать тех, кто честен и не слишком кровожаден. Теперь, когда встает не с той ноги разнузданное местное начальство, – чтоб хоть какой-то имидж получался, в ходу здесь будут личные враги.

Пусть видят все – снаружи и внутри, – к какой черте развитье подвело нас; и это я приветствую. Смотри, я вообще люблю определенность. Седая древность, ржавое звено, в традиции варягов или пиктов… Сначала – Ходорковский, он давно, но, кажется, теперь и Венедиктов? Кому ж не лестно называться так? О, год барана! Что принес баран-то! Не враг народа я, но личный враг доносчика, злодея, обскуранта, захватчика, чья будущность горька (ужо увидим в нынешнем году мы!), о берегах забывшего царька, зарвавшегося клоуна из Думы, газетного и радиовруна, вселившегося в ящик златоротца… Все знаки тут меняют времена, но личный враг – врагом и остается. Оправдываться после не моги. Я личный враг – от этого не спрячусь. Кто нас возводит в личные враги – тот нам серьезно повышает статус. Какой высокий титул – Личный Враг! Его отметил как бы личный коготь.

Народа же не троньте. Просто так. Ей-богу, лучше вам его не трогать.