Календарное

Владимира Путина удивила анонимность в Интернете. «Сегодня ведь не 37-й год – что хочешь, то и говори, тем более в Интернете, «черный воронок» за тобой не приедет. Чего прятаться-то?» – считает президент.

Я в подпитье вчера завалился домой, бил посуду и пел в неглиже: он сказал, что сегодня не тридцать седьмой! Слава богу. Казалось, уже. А сегодня проснулся и думаю: ой. Вместе с хмелем исчез и покой. Он, конечно, сказал, что не тридцать седьмой, это добрая весть, – но какой?

Я возрос на фантастике, юный урод с оптимизмом в советском мозгу, – и что это две тыщи двенадцатый год, я поверить никак не могу. Я не думал, что яблони будут цвести по бокам марсианских дорог, но молельные комнаты – Боже, прости, – в средней школе представить не мог. Да, не тридцать седьмой, но глаза растопырь на окраску судейских чернил! (Правда, Сталин, хоть был совершенный упырь, за границей бабла не хранил.) Называя сатрапов врагами труда, наша русская Муза права, но Лубянка работала даже тогда не настолько спустя рукава. Хоть заплечная логика вечно крива, но кривеет с течением лет: доходило до планов по взрыву Кремля. До еврейского чучела – нет. Я не знаю, виновна ли в этом спина или, может, случился прострел… Мне Анжелу не жалко – и кто мне она? – но вчера я ее пожалел. Мы еще не являем расстрельную прыть, хоть вернули понятие «враг», – но ведь мы сверхдержава, итить-колотить! Мы не можем позориться так! Даже «Шпигель» при свисте верховной пращи рассмеялся, бояться устав. Посадить тебе мало – валяй, клевещи, но придумай какой-то состав! На страну накатилась такая пора, что застряла – ни взад, ни вперед, и палач не умеет держать топора – помощь зала все время берет. Да и в зале уже начинают вздыхать, палача обзывая шутом: только нацики просят – «Пусти помахать!»… Но ведь их не оттащишь потом!

Присмотрись, моя Родина, зренье промой: не застой на дворе, но отстой. У одних получается тридцать седьмой, у других – девяносто шестой. Одному открывается щедрый просвет, а к другому ползет крокодил. К Сердюкову претензий у следствия нет: на Болотную он не ходил. Я не враг Сердюкову, я сам не монах и терпеть не могу недотрог – мне претит пребывание в двух временах, а с учетом нацлидера – в трех. У нацлидера – время расправ и щедрот, расточаемых щедрой рукой. Я не знаю, в какой он эпохе живет. Я не видел эпохи такой. Он засел на каком-то таком рубеже, где теряется взгляд чужака: то ли там, где истории нету УЖЕ, то ли где не настала ПОКА.

Мой рассудок убогий до боли в мозгу повторяет себе: понимай! Никаких аналогий найти не могу – разве поздний уже Николай, консерваторов идол и фрейлин герой, обладатель чугунной спины… Восемьсот пятьдесят, полагаю, второй, за три года до Крымской войны; революций боится, все время следит, чтоб Ла-Тампль не внедрили ему… Достоевский сидит, и Тургенев сидит и на съезжей кропает «Муму»… Это было всеобщее горе уму и частичный отказ от ума; над страной уже внятно звучало «Муму» – но страна оставалась нема… А потом нас подставил изменчивый Марс, и Отчизна проснулась с трудом. Это было уже, повторилось как фарс, а вернулось уже как дурдом.

И в дурдоме не рай, а особо зимой. И поэтому, вслух говоря, на дворе намечается тридцать седьмой, но двухсотое в нем мартобря.

Оправдание КС

Российские оппозиционные силы решили объединиться и создали Координационный совет.

UPD. Он и года не просуществовал, но планы были большие.

Претензий стало очень много, все проявляют интерес: зачем КС? Да ради бога. Я объясню, зачем КС. Начать придется издалёка: известно даже ФСБ, что бед российских подоплека – неуважение к себе. Нас запугали воем, лаем, окоротили нашу прыть, и потому мы позволяем вот это все с собой творить. Порой еще храбрятся бабы, а мужики совсем отстой. Зауважали бы себя бы – и век настал бы золотой, но посреди реалий подлых, где под ногой сплошная падь, какой бы вдруг удумать подвиг, чтобы себя зауважать? Молчит прикормленная пресса, почти накрылся Интернет, Магнитки нет и Днепрогэса, полетов к Марсу тоже нет – и мы, хромающие кони, чей статус, в общем, никаков, способны лишь на чьем-то фоне себя принять за рысаков. Года общественных депрессий ползут, безверие неся; теперь тут нет других профессий, как лишь брюзжать на все и вся. Людей любить не приневолишь. Тупые гнусности долбя, нам телик служит для того лишь, чтоб мы могли любить себя. Лишь оплевав чужую касту, способны мы терпеть свою; мы любим только по контрасту страну, квартиру и семью… Впишите вывод на скрижали: прозренье – длительный процесс. Чтоб вы себя зауважали, вам дан, товарищи, КС.

Еще он только у причала, а недовольны стар и млад; мы знали с самого начала – он будет вечно виноват. Его регламенты, поездки, и большинство, и меньшинство – у власти нет иной повестки, как лишь отслеживать его! Он мил нацистам и пархатым, и либералу, и скину, он продает Россию Штатам, ведет гражданскую войну, он виноват еще во многом и постоянно под рукой… Царек себя считает Богом при оппозиции такой! Плюс оппонентов тысяч двести, весь цвет отеческой земли: они-то все на нашем месте себя бы лучше повели! Мы не борцы, сказал Лимонов, мы нувориши из Москвы! Уж он бы пару миллионов немедля вывел – но, увы, КС, КС ему мешает, пойдя ему наперерез, и дара прежнего лишает его опять-таки КС! Покуда не было КСа, он мог, беснуясь и мечась, почти со скоростью экспресса, писать шедевры… А сейчас? Когда КС собрался вместе, он мигом встроился в струю огабреляненных «Известий»: виной Навальный, зуб даю! Мы, мы одни виновны, гады, – я слышу пламенный раскат, – что не зовем на баррикады, что не слезаем с баррикад, что монолитны, что едины, что не распались (тоже стыд!), что до сих пор еще едим мы (смешон протест, который сыт!). Зато кругом – вожди и глыбы, во весь российский окоем. Уж если их бы… уж они бы… Лишь мы им, падлы, не даем! Виват, протестное движенье! Куда тут мышью ни крути – потоки самоуваженья буквально хлещут по Сети. Уже давно бы каждый лично… уже бы в нынешнем году…

А что? Мне это все привычно. Ведь я измлада на виду, и мне воистину знакома одна в любые времена родная суть родного дома: уж если высунулся – ннна! В застои, в оттепели, в путчи, во дни гламурного ворья любой бы делал много лучше все, что умею делать я; и этот вой дворовой злобы я заглушаю без труда. Когда б не я – они давно бы… Но я мешаю, вот беда! Как хорошо б меня угрохать! Куда глядит Отчизна-мать?! Но я полезен для того хоть, чтоб их таланты оттенять.

Виват, КС! С угрюмым стоном в тебя вонзятся сотни жал, но ты стране послужишь фоном, чтоб всяк себя зауважал. Пускай завидуют на Темзе, пускай повесятся враги…

И я, страна, тебе затем же.

Люби меня и береги.