Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
Басня.
Однажды Кепку снять задумала Глава
И, мыслила, на то имела все права:
Носить по двадцать лет все то же нет резону,
Порою хочется одеться по сезону.
И так трясет, и сяк – ан Кепка приросла
До полного родства!
А что уж там под ней – поди вообрази ты:
В уютной темноте резвятся паразиты —
И вши, и комары, и пчелы без конца,
И пробки в три кольца.
И запах мерзостный, и что особо гадко —
У Кепки издавна имеется Подкладка,
И прямо за нее через особый свищ
Уходит много тыщ.
«Да ты засалилась! Да ты уже от зноя
Горишь, как в августе болото торфяное!
Ужели я, Глава, дана тебе в надел?!»
А Кепка сумрачно: «Не ты меня надел».
Глава за козырек – а паразиты хором:
«Ты издеваешься над головным убором!
К тебе лояльны мы – а ты, едрена мать,
Дерзаешь нас снимать!»
Глава обиделась: «Уйми свою ты стаю,
Пойми, уж двадцать лет, как блин, тебя таскаю!»
А Кепка: «Старый конь не портит борозды.
Модернизация твоя мне совершенно неинтересна».
Глава разгневалась. Припомнивши анналы,
Она бросает в бой центральные каналы,
Спускает им заказ на грозное кино:
«Пчела-проказница», «Засаленная кепка»,
«Подкладка-хищница»… Но Кепка вгрызлась цепко:
Ей это все равно.
Вот головной убор! Он только тем и ценен,
Что не снимается, хоть ты осатаней.
Не думая, надел ее однажды Ленин —
Да так и помер в ней.
Глава задумалась, поняв вопроса цену:
Скоблит себя ножом, стучит собой о стену —
А Кепка мало что осталась на плаву,
Но хочет снять Главу!
«Не балуй, молодежь. Мы, старцы, духом крепки.
Законы общества в Отчизне таковы,
Что местный социум не может жить без Кепки,
Но может – без Главы.
Ужели для того я столько припасала,
Чтоб это потерять за несколько грешков?!
Не сможешь ты отнять ни пчел моих, ни сала,
Ни всех моих лужков,
Ни всех моих пушков!»
– Да, – думает Глава, – мне крепко надавали.
Коль Кепку мне не снять – Глава ли я? Глава ли?!
Бежит к другой главе
(их было две):
– Что делать мне, скажи! И так дрожу со страху!
А та в ответ: «Молчи! Серьезные дела:
Уже не первый год хочу я снять Папаху —
Да как бы нас двоих Папаха не сняла».
Пока они в слезах друг друга ободряли,
Папаха с Кепкою смеялись им в ответ…
Читатель, идиот! Ты, верно, ждешь морали?
Давно пора понять, что здесь морали нет.
Мэр Москвы Юрий Лужков отправлен в досрочную отставку президентом России Дмитрием Медведевым.
Россия – истинная школа: где повторенье – там успех. Мы всё узнаем про Лужкова, как узнавали всё про всех. Он культ выстраивал, а прессе устроил форменный зажим. Он помогал своей мэрессе. Он путал свой карман с чужим. Он был коварен, как пантера, и ненасытен, как Ваал. Он за спиною у тандема злоумышлял и мухлевал. Теперь, заслуженно опальный, разоблаченный на миру, за перекрытье Триумфальной, за аномальную жару, за воровство, за недоимки, за дорожающий батон, за гречку, кризис и за Химки перед страной ответит он. А если черт его направит в антикремлевский тайный пласт, и он чего-нибудь возглавит или чего-нибудь создаст, и станет ноги вытирать, нах, о дорогой дуумвират, – тогда, наверное, в терактах он тоже будет виноват. И вся его большая клика, все звенья кованой цепи, что заглушали силой крика любое жалобное «пи», заявят честно и сурово, поймав отчетливый сигнал, что так и знали про Лужкова (и это правда – кто ж не знал?). Его владения обрубят, лишат поместий, пчел, козлов, Борис Немцов его полюбит и проклянет Борис Грызлов. Зато уж, верно, станет Веник на «Эхо» звать сто раз на дню. Короче, всё ему изменит. И только я не изменю.
Как учит заповедь Господня, измена – худшая беда. Я не люблю его сегодня и не любил его тогда.
Пройдут года, на самом деле, и воцарится новый дух: мы всё узнаем о тандеме – про одного или про двух. Пути российские неровны, здесь трудно верить и жене. Они окажутся виновны и в Триумфальной, и в жаре. Был опорочен мэр московский по мановению Кремля. А вдруг еще и Ходорковский при этом будет у руля? А тут еще Олимпиада и сколковское шапито, а было этого не надо, а надо было то и то. Теперь они должны народу, взахлеб кричавшему «виват!», за несвободу и погоду, а сам народ не виноват. Все подголоски – их немало, такой предчувствуют финал. Элита, значит, понимала (и правда – кто ж не понимал?). Придет большая переменка, страшней московской во сто крат. Всё знали братья Якеменко, и суверенный демократ, и Жириновский длань возденет, и Запад всыплет ревеню, и вся тусовка им изменит, а я опять не изменю. Я буду стоек в местных бурях и не продамся по рублю: я и сегодня не люблю их, и потому не разлюблю.
Пройдут года. Моя Отчизна вернет себе величину, от суверенного мачизма уйдя к неведомо чему. Не знаю, буду ль жив дотоле, но если нет – то не беда: страна в разливе вешней воли всё про меня поймет тогда. В году неведомо котором народ поймет, не в меру строг, что не был бойким щелкопером болтливый автор этих строк, что верен был стране и даме, а дар не тратил на говно…
Отчизна все поймет с годами.
Но не полюбит все равно.
В меня с рожденья это въелось без малодушного вранья. Люблю тебя за эту верность, страна холодная моя.
На устах у бомонда московского актуальнее новости нет: обвинение для Ходорковского попросило четырнадцать лет. Это ж, братцы, другая стилистика! Накатило неведомо что: словно мы поиграли в три листика, а попали обратно в очко. Уж от счастья успел нализаться я, от восторга на стену полез – начинается модернизация, инновация, Химкинский лес! Чуть в финансах наметилась паника, а в бюджете случился изъян – как на первом сплошная Германика, в Академии – Асламазян! И цензура частично забанена – задолбала, в конце-то концов, – чуть в Москве утвердили Собянина, на экране явился Немцов! До того изменилась риторика, что почти испарился застой и явился, по мненью историка, пятьдесят, извините, шестой: в тоне власти и в рокерском лепете мне помстился призыв «Оттянись!» – но сидят Ходорковский и Лебедев, и заткнись, дорогой оптимист.
Уж казалось: довольно, о Господи. Вот и срока последняя треть, и уже невозможно без слез, поди, на позорище это смотреть. Адвокаты сменялися вахтенно, прокуроров приперли к стене; постепенно фамилия Лахтина нарицательной стала в стране, и, от горького смеха постанывая, весь народ, до гламурных чудил, на судилище это Басманное как в Театр Сатиры ходил; собирались, болезные, затемно, чтоб на лучшее место пролезть… Отомстили вполне показательно, раздербанили ЮКОС как есть, потоптались быками на выпасе, а на Запад махнули рукой, – но теперь-то, казалось бы, выпусти, если ты прогрессивный такой! По словам преподобного Сергия, высший подвиг – в прощенье врага… Но смешно ожидать милосердия. Милосердия нет ни фига.
Я заметил, что местные паттерны повторением вечным грозят. Все возвратно – они поступательны: шаг вперед – и сейчас же назад. Оппозицию нашу опальную задолбало движенье светил: чуть Сурков разрешил Триумфальную, как Собянин ее запретил. Чуть свободой повеяло вроде бы – возрастает Володина прыть, а когда торжествуют Володины, то свободу забыть и зарыть. Неудобно в Отечестве хордовым: здесь не любят стволов и опор. Но теперь, после случая с Ходором, я подумал – и, в общем, допер. Хоть подобное соположение вам покажется в чем-то срамно, где я видел такое движение? Для чего характерно оно? Для махания веткой омеловою? Для катанья на лыжах в снегу? Вроде сам его часто проделываю, а припомнить никак не могу… Только вроде просвет открывается – продолжается та же байда. Как же точно оно называется, если двигать туда и сюда? То поманят волшебные фикции – но ведь Ходор не Чепмен, не Бут. Эта вещь называется «фрикции», потому что нас с вами – …
Но лгут эти пафосные аналогии! Наше время по кругу течет. И поэтому, думают многие, тут скрывается хитрый расчет. Если сроки начнут поглощаться там и четырнадцать будет второй, должен выйти в две тыщи семнадцатом несгибаемо стойкий герой. Это значит, что дата назначена и видна в непроглядном дыму; то, что Ленин проделывал начерно, надо набело сделать ему. И величье, что ныне затеряно, расцветет и утроится впредь – для того это все и затеяно.
Ради этого можно терпеть.
Войти с помощью соц. сетей: