I lave you

Когда Софья поступила в роддом, младенческий крик казался ей милым предвестником новой жизни. Ровно сутки, пока не родила.

После наркоза детские крики отдавались эхом в ушах. Она слышала их постоянно, пока однажды все не стихло: в конце коридора раздался сильный грохот. Сердце замерло, Софья начала задыхаться: они уронили его.

Страхи, обитавшие на периферии сознания, ужасы, которые успела вычитать в интернете перед родами, жуткие картинки ожили и заплясали перед глазами. Хотелось сжать веки, чтобы оказаться в полной темноте, но образы возникали в обход зрения.

– Они уронили ребенка, моего ребенка, – повторяла она шепотом и тряслась под простыней.

Бежать отсюда, как можно скорее! Попыталась встать, обхватив рукой здоровенную металлическую подставку от капельницы, к которой был прикреплен катетер. Резко заболел шов на животе, упала, отключилась от боли.

Пришла в себя так же внезапно: в палату заглянула медсестра, принесла маленькое испуганное попискивающее бревно, обернутое в старые тряпки.

– Смотри, какая крошка! – протянула ребенка Софье. – Хочешь понянчиться?

С дочерью все с виду было в порядке. Медсестра оставила их на некоторое время вместе, Софья разбинтовала жесткую, как кол, ветошь и осмотрела ребенка. Никаких ушибов или следов травм на теле не нашла.

– Потерпи, пожалуйста, – попросила она дочку. – Я заберу тебя отсюда, как только смогу.

Ребенок молча сосал грудь, через пару минут уже спал. Софья тоже расслабилась и заснула. Когда очнулась, младенца рядом не было, за окном шевелились тени деревьев, в коридоре горел яркий свет, каждые двадцать минут мимо открытой нараспашку двери палаты проходил незнакомый человек и обязательно заглядывал внутрь. Дети снова начали орать.

– Тебе придется остаться здесь надолго. Так что привыкай, – сказал, сочувственно улыбаясь, главный врач. – Извини, я не смогу выписать тебя раньше.

Софья расплакалась. Она уже собрала вещи, чтобы ехать домой, к спокойствию, подальше от ночных криков, которые не прекратились, даже когда она забрала ребенка из детского отделения в палату.

Каждую ночь Софья мечтала оказаться в своей кровати, дома, подальше от чужих глаз, замечаний и советов. Она просыпалась как минимум раз пять, чтобы покормить или переодеть младенца, – его ночной режим еще не устоялся.

Слышимость ночью усиливалась – шум сигнализаций в машинах на улице, стук мотора старого холодильника, крики детей в соседних палатах раздавались, не переставая, до самого утра, как мигрень, проникающая под кожу, под закрытые веки и вибрирующая там волнами, бегающая точками – красными, черными, синими.

Софья ходила в полудреме, раскачиваясь, по комнате, словно по палубе во время шторма. Как только начинало светать, палата серела и из черноты проступали контуры знакомых предметов.

При свете дня спать не удавалось – постоянно приходили врачи. Стоило закрыть глаза и немного расслабиться, как хлопок двери предвещал появление медсестры, которая заставляла повернуться на бок, чтобы сделать очередной укол.

С советами лезли все, особенно уборщицы. Они быстро объяснили Софье, что не по нраву заведующему отделением («Быстро убрала сумки с пола, а то Алексей Николаевич тебя вмиг отсюда отправит!») и для чего предназначены разноцветные пластиковые ведра, неподъемные ящики и прочая мебель, расставленная, казалось бы, в случайном порядке по палате.

Тело словно принадлежало теперь роддому: над ним проводились различные манипуляции, значение которых порой даже не озвучивалось.

В какой-то момент Софье показалось, что она для персонала роддома – очередной предмет вроде ведра. Существует регламент по его эксплуатации, и обещанный индивидуальный подход – просто отношение к ведру как к ведру, а не ковшику или корзине. Наверное, только так, приняв их правила и превратившись в ведро, можно выжить в этом аду и спасти ребенка, решила она. Следовало детальнее изучить все вокруг.

Палата считалась самой теплой в роддоме. Он был небольшой: при хаотичной смене рожениц в среднем в нем лежали десять человек. Большей частью в «индивидуальных родзалах», вроде этого, куда женщины в одиночестве заселялись, рожали, приходили в себя, а после возвращались в объятия родных сквозь град из конфетти и салютов, осыпавший их при выписке из отделения.

Главным сокровищем родзала была кровать. Никто толком не знал, как пользоваться этим громыхающим монстром, да и никогда не интересовался. Уборщиц и нянь больше всего восхищал пульт управления – совсем как у телевизора – с множеством кнопок, назначение которых, даже несмотря на понятный рисунок, им было неведомо, а нажимать самостоятельно они побаивались.

Сначала Софья разобралась с пультом, после обнаружила боковые ручки, которые шли от пола и крепились по обе стороны кровати. С их помощью получалось проще вставать, не надрывая исполосанный живот.

Раковин было несколько, рядом с каждой скотчем приклеили бумажные ленты с предписанием, кому следует в них мыться и какие именно части тела мыть.

Пол в палате сохранял тепло – под ней находилась сауна. По вечерам к входу в парилку подъезжали машины: агрессивные водители, разгоряченные алкоголем, иногда дрались за парковочные места, чаще всего это были женщины. Драка получалась нескладной – с резкими замахами, словно те тонули и изо всех сил старались выбраться, нелепыми шлепками, матерными словами, вылетающими с каплями слюны.

Санитарки посоветовали Софье повесить шерстяное одеяло на батарею, чтобы избавиться от духоты. Она открыла форточку и полила одеяло холодной водой – так в палате появился увлажнитель.

Однажды ближе к утру она услышала звуки драки в коридоре: несколько легких хлестких ударов, затем женский возглас, хлопок двери, тишина, и под занавес – громкий шепот двух санитарок, которые, похоже, оказались случайными свидетелями произошедшего.

– А докторица-то сильна на руку! – заметила со смехом первая.

– Я бы и помощнее вмазала, – разочарованно протянула вторая. – Если не воспитывал никто, шляется с кем попало, приносит в подоле, а потом государству на воспитание отдает. Лишь бы выпорхнуть поскорее отсюда, и дальше снова по мужикам.

– Ох, чего только кулаками махать, раз документы уже подписаны? Слыхала, палату велено отмыть утром, нам с тобой. Значит, все, перестанет мелкий голосить, отправят его в детдом на побудку.

– Все равно жалко ее, не повезло девке, – сочувственно заметила первая.

– Но бить-то мелкого зачем? – возмутилась напарница. – Нормальным так его не сделаешь. Кого родила… даун и есть даун.

У Софьи похолодели ноги: вот почему ребенок за стеной так истошно орет. Вспомнила, будто слышала однажды звуки ударов. Тошнота подступила к горлу: как она могла спокойно сидеть, зная, что буквально за стеной творится такое!

Надо поскорее узнать, кто это, подумала Софья и специально пораньше вышла на общий осмотр. Бесцеремонно заглядывала во все кюветы, где лежали чужие дети.

В тот день мать ребенка она не нашла, ночью крики опять продолжились. Опять мучает, подумала Софья и вышла раздраженная из палаты в поисках источника звука. Показалось, что громче всего он раздается через стену. Из ровных всхлипов крик плавно перешел в истерические вопли, скоро малыш начал захлебываться и булькать, но вдруг резко замолчал, стоило только Софье приложить ухо к двери соседки.

* * *

Настя сожалела о том, что выбрала этот роддом. Изначально она планировала рожать дома, но не нашла специалистов, и родственники не согласились.

Довериться сотрудникам «Скорой» казалось безответственным. Она остановилась на варианте, где условия пребывания и уход соответствовали ее представлениям, как все должно проходить в подобных случаях. По крайней мере, слова врача в рекламных брошюрах и отзывы в интернете о больнице звучали вполне убедительно.

В реальности все сложилось не так, как она планировала: ребенок родился больше, чем показало УЗИ. Ни о каких естественных родах речи не шло, в итоге она получила свою дозу антибиотиков и лекарств, которых опасалась заранее, начитавшись страхов об экстренном кесареве.

О последствиях Настя знала не понаслышке, так как работала ЗОЖ-инструктором в районном йога-центре. Знала множество методик очищения организма от шлаков, систем питания, консультировала людей по БАДам, народной медицине и индийской кухне, да и сама жила по этой схеме много лет – никакого мяса, лекарств, консервантов, только органика и чистое сознание.

Ей нравилась простая жизнь, которая избавляла и от лишних проблем со здоровьем, и одновременно от ненужного, бесполезного общения.

Правда, судьба не складывалась, как будто отказывалась входить в обновленную колею: после перехода на правильное питание и всеобщий фэншуй все пошло не так и дальше становилось только хуже.

Понимающих близких было немного. По правде говоря, ее поддерживали только сотрудники. Мало кто мог продержаться в подобном режиме долгое время, не начав спора о целесообразности того или иного поступка или выбора.

Когда Настя забеременела, случайно, неожиданно для себя, поделиться новостью оказалось не с кем, кроме отца будущего младенца. Тот не обрадовался, но обещал помогать. Пару раз заходил в гости, гладил живот, говорил комплименты, но к моменту родов исчез.

О нем Настя больше не вспоминала. Несколько дней пролежала под капельницей, она потеряла много крови. Ребенка видела мельком во время родов – гигантский комок мяса с огромной мошонкой, весь перепачканный в черном дерьме («меконий» – единственное слово, которое вспомнила из обучающей программы по уходу за младенцами), после снова отключилась.

Сын не понравился ей с самого начала, он был точной копией отца. Ни одна черта не указывала на Настю. К тому же ребенок отличался от ее представлений о младенцах – толстых трехмесячных детей с упаковок подгузников или открыток. Их улыбающиеся лица она любила рассматривать на крутящихся тумбах в продуктовых магазинах.

Настя купила одну открытку в начале беременности, а в другие дни просто стояла и пыталась притянуть позитив, который те излучали. «Я тебя люблю!», «Давай дружить!», «Улыбнись!», «Поздравляю!», «Будь счастлив!» – фразы звучали как директивы, оставалось только подчиниться.

Ребенка, пока она не могла о нем заботиться, кормили химической смесью из жестяной банки. Молоко не приходило. Когда Настя наконец смогла немного подняться на кровати, облокотившись на локти, сына принесли насовсем. Он тужился и орал, становясь фиолетовым, пока она буквально не доползла до кювета, вынула малыша оттуда и приложила к груди.

Приложение на планшете учило, как правильно кормить ребенка. Бездушный электрический голос незнакомой женщины, у которой неизвестно, были ли свои дети и существовала ли она в реальности, повторял пошагово все действия.

В это время нянечка мыла пол в палате, задевая шваброй шкафы и ведра. Закрыв глаза, можно было проследить за последовательностью ее действий по звукам. Один гулкий удар – шкаф с телевизором, четыре коротких – кровать, три четких гулких толчка – пустые ведра для грязной ветоши на полу. Настя повторяла этот трюк много раз, когда не хотела разговаривать и притворялась спящей.

Через пару дней она уже не воспринимала себя цельным человеком, скорее совокупностью разных функций: руки помогали приподняться с кровати, ноги переносили из точки А к точке Б, рот был проводником для больничной еды, пахнущей и выглядевшей как в школьных столовых, грудью она спасалась от криков сына.

Орал он часто, шум выбивал ее из сил больше всего. Малыш казался таким крошечным, но беззащитной перед ним чувствовала себя именно Настя – от него некуда было сбежать, чтобы остаться хотя бы на минуту в тишине.

Особенно остро она ощущала бессилие, когда часами носила ребенка на руках по ночам, стараясь укачать, успокоить, унять бесконечный вопль.

Однажды, не выдержав шума, прибежала медсестра, и Настя расплакалась, ей было стыдно за свою слабость и неприкаянность.

– Что я делаю не так? – спрашивала она у всех, кто заходил в палату.

Врачи и медсестры ее жалели, пожимали плечами, повторяли, что все скоро наладится. Как-то неонатолог даже забрала малыша на пару часов к себе.

– Поспи немного, – посоветовала Насте. – Я пока за ним присмотрю.

Она не знала, за что схватиться от радости. Спать уже не хотелось, откуда-то появились силы. Открыла блокнот с планом на жизнь после родов, какая она была наивная! Попыталась помедитировать, чтобы собраться с мыслями, но ее прервали – принесли обед.

От веганства пришлось отказаться сразу: врачи ее не понимали и не поддерживали, а санитарки буквально насильно запихивали в рот еду. У нее не осталось сил бороться.

Съесть обед нужно было максимально быстро, пока не остыл, иначе пластиковая бурда застревала в горле кусками холодного жира. После сразу вернули ребенка.

Настя думала, если выберет индивидуальную палату, то раз и навсегда избавится от общения с людьми. Но даже в небольшом роддоме их было слишком много: казалось, каждый спешил поделиться мнением по любому поводу, особенно самый общительный обслуживающий персонал, к которому Настя испытывала смесь презрения с неловкостью.

Каждый день не обходилось без ссор, за которыми наблюдал весь роддом. Даже в отдельной палате Насте не удавалось избежать подробностей.

Так, за обедом она узнала, кто ворует еду из столовой, на следующий день – чей ребенок не понравился детскому врачу, в какой-то из других – что думают нянечки о ее соседке справа.

Сплетню про больного ребенка, которого отдают в детский дом, обсуждали несколько дней кряду, она переплюнула даже историю про Новый год в роддоме. Настя не видела ни малыша, ни его мать. Из разговоров догадалась, что обитают они в одной из соседних палат, большего знать не хотелось.

Слава богу, никто из соседок, с которыми она сталкивалась при ежедневном осмотре, общаться не рвался и даже сознательно не шел на диалог. Они выглядели слишком усталыми, слишком измученными для любых необязательных действий.

Дети кричали постоянно, но громче всех – ее ребенок. Поначалу Настя стеснялась окружающих, но в какой-то момент плюнула на их мнение, лишь бы он замолчал. Иногда, в зависимости от смены, укачать малыша днем помогали медсестры из неонатального отделения, вечером приходилось справляться самой.

Настя трясла его и раскачивала, пыталась сунуть грудь, чтобы остановить крики, приглушить их хотя бы на пару секунд, но ничего не помогало.

В этот момент идея отдать его казалась не такой уж и страшной, скорее, наоборот, вполне логичной. Ведь есть люди, кто мог бы лучше о нем позаботиться и кто спокойно переносит крик.

Предлагала бутылочку с водой, капли от колик, даже кусочек хлеба, но каждый раз в итоге сдавалась – клала в кювет и просто смотрела, как лицо ребенка краснеет, искажается в уродливой гримасе, становится фиолетовым, покрывается пятнами разных оттенков, и примерно через час он замолкает, засыпает.

Болели руки, спина, шея, казалось, она уже не сможет никогда ходить прямо, только как вопросительный знак. Живот выпячивался вперед, и, глядя на отражение в стеклянном шкафу с малышом в пеленках из ветоши, она не узнавала себя: маленькая, пузатая фигура волокла в руках кулек из тряпок, ее волосы висели на голове жирными прядками, а локти торчали словно две старые, сломанные лыжные палки.

Только в то время сна сын казался ей лучше остальных детей. Он лежал спокойно, посапывая на руках, немного наклонив голову вбок, с легким светлым пушком волос, на солнце напоминающим лучи, обрамлявшим голову золотым сиянием, словно нимб, и длинными, закругленными ресницами. Казалось, он улыбался, когда спал. Состояние экстатического счастья длилось в совокупности минут сорок в день, а после снова начинался невыносимый ор.

Настя и раньше привыкла мало спать, утро начиналось с пяти, но не спать совсем она не умела. Примерно на четвертый день без сна ощутимо пошатывало, когда она укачивала ребенка. Один раз даже чуть не упала, прихватило спину – положила малыша в кювет и прилегла на кровать.

Нужно собраться с силами, еще вся ночь впереди. Ребенок, как назло, орал все громче и громче. Настя задела рукой и уронила с кровати подушку, когда вставала. Качнувшись, подняла ее с пола.

Крик малыша перешел в ультразвук, он ощущался внутри пульсирующими ударами, бился в висках железными молоточками. Уши заложило, как будто нырнула и оказалась на дне реки. Только ровный гул.

Начало тошнить. Настя подошла к кювету с подушкой в руках. Голова шумела, все мысли словно испарились, эмоции тоже. Вот бы накрыть его подушкой, чтобы хоть секунду не слышать крики.

«Он все равно на меня не похож, – проносилось в голове. – Вырастет и уйдет. Зачем мучиться, если в итоге останусь одна?»

Уже занесла подушку, но резко одернула – в комнату ворвалась соседка и с криками «Ну сколько можно!» подбежала к кювету.

Ребенок от неожиданности замолчал, соседка тоже остановилась в недоумении.

– Это ведь твой ребенок орет каждую ночь? – уточнила она.

Настя соврала – отрицательно покачала головой. Подушку спрятала за спину.

– У соседки справа, – наконец смогла выговорить.

Софья не знала, как поступить, гнев в ней сменился страхом и недоумением. Она присела на краешек кровати, откинув простыню. Закрыла лицо руками, сделала несколько вдохов-выдохов, чтобы успокоиться.

Настя поставила чайник в предбаннике, принесла пакетики с ромашкой. Софья засуетилась, сбегала в свою палату и принесла печенье. Удивительно, но они не раздражали друг друга. Скорее наоборот, разговор успокаивал обеих.

– Вы с ней общаетесь? – спросила Софья соседку, указывая на стену.

– Да нет, уборщица на днях полы мыла, возмущалась, как так можно. – Настя в замешательстве постукивала пяткой по ножке кровати. Металлический холодок отрезвлял и напоминал, что происходящее не сон.

– Та, у которой сестра в коридоре детскими игрушками торгует?

– Бери выше! Там еще косметика китайская, – улыбнулась Настя. – Я только на четвертый день узнала, что ее в палаты не пускают. И просто не нужно выходить в коридор, когда она приходит. Так что, вот, хвалюсь, – она со смехом достала из шкафа маленького кислотно-салатового зайца, обсыпанного стразами с кривой вышивкой на груди «I lave you».

Протянула игрушку Софье, и внезапно на всю палату заиграл истерический канкан. Та от неожиданности выпустила ее из рук. Заяц конвульсивно запрыгал, ударился о стену, закатился за кровать, где колотился между плинтусом и плиткой до тех пор, пока не кончился завод.