Глава 91

Посреди юрты горел очаг. На вертеле жарилась, шипя, большая баранья туша. Старый Азгулуй усталыми водянистыми глазами следил за неровно вспыхивающими языками пламени. Привычный запах тлеющего кизяка успокаивал хана, он, кутаясь в долгий азям, медленно покачивался на мягких кошмах в такт старой полузабытой мелодии.

Тишина и безлюдье царили в стане, за стеной юрты мела неистовая вьюга, где-то неподалёку с пронзительным воем рыскали голодные степные волки.

Горестно вздыхал Азгулуй, бессильно поникнув седой головой.

Прошлой зимой опять этот проклятый Мономах наслал на половецкие вежи своих сыновей. Как стрелы калёные налетели отряды русских дружин на Шарукань, Сугров, Балин. Захватывали становища, гнали пленных, уводили скот. И всё дальше от пределов Руси откочёвывали некогда бесстрашные ханы, одно имя Мономаха внушало им ужас. Давно оставлен половцами Донец, уже и междуречье Донца и Дона обезлюдело, только редкие разъезды можно было теперь встретить на вольных степных просторах. Что делается на земле?! А что будет дальше?! Рушился вокруг Азгулуя привычный, родной с детских лет мир.

Когда-то он, теснимый половцами, пришёл на службу к киевскому князю, поселился со своими ордами на пограничной Роси, сторожил южные рубежи Киева, рубился с половецкими полчищами, порой предавал, метался, сам ходил в буйные набеги, с половцами и без них.

Но вот настало иное время. С Русью он порвал после того неудачливого дела с красавицей Марией, испугался тогда свершённого злодейства, подумал, скажут: хан Азгулуй на дорогах, как разбойник, грабит людей, убивает княжьих дружинников. Во всём виноват боярин Туряк! Будь проклят тот день, когда явился он в Торческ в ханский стан!

После были походы Мономаха и его сыновей; дерзкие и стремительные, как удары копий, налёты русской конницы на половецкие кочевья; была смерть тяжело раненного Шарукана. Старый хан умер на руках Азгулуя, и он тогда, склонившись над телом своего последнего защитника и покровителя, пролил мутную слезу…

В юрту, отбросив войлочную занавесь, ворвался осыпанный снегом половецкий воин в юшмане и мохнатой шапке. За ним следом вошли ещё несколько половцев, все в кольчугах и с саблями на поясах.

– Нас послал хан Татар. Он стоит с ордой у Балина. Ждёт тебя в своём шатре. Спеши, хан, – прохрипел воин в юшмане. Даже не поклонившись Азгулую, он круто повернулся и скорым шагом покинул юрту. Его спутники вышли следом. Азгулуй, устало вздохнув, привстал и дрожащей рукой опёрся на тяжёлую сучковатую палку.

Хан с трудом взобрался на подведённого верным рабом-касогом гнедого коня, взмахнул нагайкой и помчался, вздымая снег, по бескрайней равнине. И боль в спине, и усталость как рукой сняло. Будто вернулась вместе с лихой бешеной скачкой молодость, загорелись живинкой глаза, он сухо рассмеялся, вспоминая былые свои удачи и победы…

…Татар говорил резко, отрывисто, то и дело вскакивая с расстеленных в шатре подушек. Рядом с ним сидел странный человек с бритым досиня подбородком, в долгой чёрной сутане и капюшоне. На груди его поблёскивал большой серебряный крест на тяжёлой цепи.

– Надо уходить с Дона, – убеждал Татар Азгулуя. – Слышал, что говорят сакмагоны? Сын Мономаха Мстислав в Белгороде. Он – злейший враг кипчаков. Это его люди на Хороле зарубили Таза и увели в плен Сугру. Он не оставит нас в покое. Умрёт старый Мономах, сядет в Киеве, пошлёт на нас братьев и воевод, будет истреблять наши колена. Не будет кипчакам от него мира. Хан Атрак, сын Шарукана, увёл сорок тысяч воинов за Аланские ворота, в Гурджистан, к царю Давиду. Нас осталось мало. Один Сарчак, он глуп и ничтожен. Ловит рыбу в Итиле! Мерзкий шакал! Ему коров доить, он – как баба!

– Я стар, куда мне идти? – грустно усмехнулся Азгулуй. – К Атраку я не пошёл, зачем я ему, слабый и дряхлый?

– Угры зовут меня, – прервал его нетерпеливый Татар. Подойдя вплотную к Азгулую, он оскалил зубы и прохрипел:

– Я расставлю наши вежи на Дунае, на Днестре, на Тисе. Пойду в набеги – на урусов, на болгар, на влахов, на ромеев. Пойдём со мной, хан. У тебя много людей. Новый король угров Иштван будет милостив к нам, ему нужны храбрые воины. Вот. – Он указал на человека в сутане. – Посол от короля. На заходе солнца на земле Волынь скоро начнётся большая война. Будем жечь урусские сёла, топтать их рощи и нивы. Копыта наших коней омоют волны Буга и Вислы. Мы отомстим урусам за всё зло, за разорённые станы, за Шарукана, Сугру, Таза, Бельдюза. И мы получим награду из рук короля. Соглашайся, хан.

– Вы примете святое крещение, – добавил, коверкая слова, неприятным пронзительным голосом угорский посланник. – Не от русских схизматиков – от самого римского папы, наместника Бога на земле.

Азгулуй долго молчал, опустив голову. Наконец, словно пробудившись от забытья, он спросил:

– Что за война, Татар? С кем и кто?

– Ярославец, сын каназа Святоплуга. Он хочет идти войной на Мономаха и его сына.

– Он женат на дочери Мстислава.

– Он не любит свою жену. Хочет отослать её от себя.

Азгулуй кивнул. Затем, подняв усталые глаза, спросил угра:

– Крещение – всем?

– Не сразу. Надо, чтобы вы познали Откровенье Божье, узнали про земную жизнь Христа.

Азгулуй снова кивнул. Перевёл насторожённый злой взгляд на Татара, тихо вымолвил:

– Ты во многом прав, хан. Но не тешь себя напрасными надеждами. Нам не победить каназа Мстислава. И не пить нашим коням воду из Буга и Вислы. Ярославец слаб, за ним никого нет.

– Идёшь ли ты с нами? – с угрозой в голосе спросил Татар. Он весь напрягся, вытянул длинную шею с острым кадыком, украшенными смарагдами пальцами стиснул рукоять кривой сабли. Острые скулы его заходили от с трудом сдерживаемого приступа гнева.

– Иду. Мне всё равно, где умирать, – так же тихо пробормотал Азгулуй. – А теперь отпусти меня. Я поеду собирать своих людей.

Он порывисто поднялся с мягких подушек…

– Мерзкий старикашка! – злобно проворчал Татар, глядя вслед удаляющимся верховым торкам.

– Но у хана Азгулуя большой опыт, – вкрадчиво заговорил посол. – И у него много хороших воинов. Он не станет помехой нашим планам. Король Иштван, палатин, ишпаны просили меня убедить его идти вместе с тобой. Теперь моя миссия выполнена, я должен ехать в Белгород, к князю Мстиславу. Буду ждать тебя и Азгулуя на Днестре.

Татар хмуро кивал. Он вдруг почувствовал, что попал, как дикий зверь, в хитроумно расставленный капкан, из которого уже не выбраться. И Азгулуй совсем не был глуп, когда спрашивал про крещение. Но пусть так, пусть капкан, зато… Он представил себе горящие русские сёла, полоняников, угоняемый скот и отбросил прочь сомнения и колебания. Пусть в угорский хомут, в тиски чужой латинской веры, но зато вернётся та, былая жизнь, полная буйных набегов. Это лучше, чем жалкое прозябание в пустой и голодной степи и постыдная беготня от русских дружин. Прав угр, и прав был Атрак, ускакавший в неведомый Гурджистан. И нечего злиться на Азгулуя – этого извечного холуя и труса!

Хан презрительно осклабился и пригласил угра выпить чашу кумыса.