Глава 87
Длинной вереницей возков растянулся по снежной дороге княжеский поезд. Под охраной дружинников, с частыми остановками, ехал Мстислав в далёкий Киев, слыша в ушах завывание свирепого ветра.
Миновали Смоленск, тихий, лишённый обычного оживления. В столь лютые морозы люди попрятались по избам и вовсе не спешили поглазеть на роскошные просторные возки.
Мстислав грустно улыбался: однажды ему довелось здесь, в Смоленске, встречаться с отцом. Они говорили о притязаниях на Новгород Святополка. Тогда было ему двадцать шесть лет, был он молод, полон сил, буйной энергии, властолюбия. И не думал, не подозревал, что придётся снова, спустя столько лет, проезжать эти так хорошо знакомые места. Ныне стукнул ему сорок один год, он – солидный муж, с бородой, с большим семейством. Скоро уж и внуки пойдут.
…На ночь остановились в какой-то маленькой деревушке, в которой насчитывалось всего с десяток домов. Князь с семьёй расположился в утлой невзрачной избёнке местного священника.
Напуганный приездом высоких гостей, хозяин – пожилой сухощавый попик с трясущейся козлиной бородкой – вместе со своей племянницей, румяной круглолицей бабой, услужливо суетился у стола, поднося князю и княгине нехитрые кушанья и повторяя раз за разом:
– Уж не обессудьте, княже. Бедны мы. Не ждали.
Мстислав поблагодарил за еду и отсыпал хозяину серебра. Лицо попика просияло от удовольствия, он подобострастно отвесил Мстиславу земной поклон и поспешил готовить постель.
Христина, до того молчавшая, промолвила:
– Зря поехали сейчас. Холодно.
Она всю дорогу куталась в песцовую шубу, а ноги закрывала беличьим одеялом.
– О том, Христинушка, не тебе судить. Надобно так было, отец повелел, – ответил Мстислав. – Он поболе нас разумеет, за всю Русь ответ держит.
Княгиня пожала плечами и лениво зевнула.
– Дети хворать будут. Простудятся, – сказала она.
Мстислав с беспокойством глянул на печь, где уже устроилась Агафья с двумя маленькими братишками – Изяславом и Ростиславом. Но там всё вроде было в порядке – дети тихо посапывали, никто не кашлял и не чихал.
– У Изяслава очи больны, – пожаловалась Христина. – Знахарка сказала: на огонь смотреть надо.
– Вот пущай и глядит. – Мстислав нахмурился, вспоминая золотушные гноящиеся веки сына. – Сам занёс в очи заразу. В Киеве врачам знаменитым покажем его.
Христина легла на хозяйскую кровать и укрылась беличьим одеялом.
– Ложись, – подвинувшись, сказала она Мстиславу.
– Я позже. Ты спи, – коротко отозвался князь и отошёл к окну, затянутому бычьим пузырём.
– Христина! – вдруг обернулся Мстислав к княгине.
– Что тебе? – Христина подняла голову с подушки. Её волосы золотистыми густыми прядями упали на одеяло.
– Скажи, тебе страшно?
– Нет.
– А помнишь, баила ты, будто боишься власти? Боишься за меня, за себя, чад?
– То давно было, Фёдор, – усмехнулась Христина. – И ты… Ты другой был. Молодой. Теперь нет, не боюсь. Жизнь людей многому учит. И тебя научила. Теперь Великим тебя зовут.
Она говорила, как обычно, кратко, но убедительно, и Мстислав, глядя на жену, такую большую, холёную, полную, почувствовал глубокую благодарность к этой женщине, которая, несмотря на всю свою леность, всегда поддерживала его в трудный час, умела находить верные, такие нужные слова.
«Воистину, чем не великая княгиня!» – подумал Мстислав.
Он подошёл к Христине и с улыбкой провёл ладонью по её шелковистым волосам. Княгиня потянула его за руку и приложилась к ней пухлой румяной щекой.
«Мы столь разные, а всё ж столь близки». – Мстислав рассмеялся и, высвободив руку, сел на край кровати у её ног.
В дверь настойчиво постучали. На пороге показался боярин Мирослав Нажир.
– Княже, с киевской дороги едет кто-то. Ратники оружные.
– Кто ж то быть может? – встревожился Мстислав.
Он поспешно нахлобучил на голову шапку, набросил на плечи кожух и вышел через холодные сени на крыльцо.
У околицы села громко переговаривались воины.
– Откуда будете вы?!
– С Ростовской земли! Дань в Киев возили!
– А мы новгородчи! Со князем Мстиславом едем!
– Где ж сам князь? – Голос показался Мстиславу знакомым.
Через несколько мгновений из темноты к крыльцу метнулись всадники. Кто-то, сорвав с головы шапку, бежал навстречу князю. Свет зажжённого факела осветил лицо и длинные волосы соломенного цвета.
– Олекса! Друг! – Мстислав не удержался, бросился вниз по ступеням и попал в объятия товарища. Долго радостные, ошеломлённые внезапной встречей, они смотрели друг на друга и не могли вымолвить ни слова. Да и не знали толком, что сказать.
Первым пришёл в себя Мстислав.
– Пойдём, друже, в избу. Тамо побаим, – пригласил он Олексу. – Правда, княгиня моя со детьми спят уже. Но ничего. Мы тихо.
Они прошли в утлую горницу и сели за стол.
– Тебя и не узнать, Олекса. Цепь златая на шее, шапка горлатная, кафтан с узорочьем, – улыбаясь, говорил Мстислав. – Сколько ж лет не видались мы?
– Да с того лета, как на поганых ходили. Помнишь? Велемира когда… – Олекса осёкся, отвёл очи в сторону и, заметно помрачнев, поджал уста.
Вспомнилось ему Мстиславово равнодушие, когда пришла в Переяславль весть о гибели Велемира. Нет, не сочувствовал тогда их горю князь, притворялся, напускал на себя печаль и скорбь. И не может быть теперь у него, Олексы, со Мстиславом прежней дружбы. Как мог он в порыве радости забыть его чёрные равнодушные глаза?!
– Помню его, – глухо вымолвил Мстислав. – Тогда, друже, честно тебе скажу, и не думал особо о гибели дружинника сего, в горячке был после сечи у Хорола. А теперь вот… Брат его меньшой, Василько, у меня в дружине. Как и Велемир, буен на рати. Прошлым летом на чудь мы ходили, так он первый на стену крепостную полез. Обещал матери беречь его. Мыслю, для начала сотским поставлю в Белгороде, а то, может, и в Киеве самом. Парень храбрый, с годами, думаю, остепенится.
Олекса резко поднял голову и удивлённо взглянул на Мстислава. Как показалось ему, испытывал сейчас Мстислав в душе чувство вины за то, девятилетней давности, безразличие к чужой смерти и словно бы просил прощения.
Олекса слабо улыбнулся.
– Лепо, княже. Лепо, что помнишь всё. И я помню такожде. И как тебе песни пел, и как на рати ходил, и как на Суле ты половчина срубил. И Велемира, – грустно вздохнул он.
– Ныне ты, сказывали люди, посадник во Владимире-Залесском. Как там, не скучаешь ли? – спросил Мстислав.
– Да нет, куда там скучать! – Олекса невольно рассмеялся. – Дел невпроворот.
С печи спрыгнула непоседливая Агафья. Любопытная мордочка её выглянула из-за тоненькой цветастой занавески.
Христина, уже поднявшаяся, недовольно цыкнула на дочь и, наскоро одевшись, вышла во двор отдавать распоряжения челядинцам.
Заметив Агашу, Олекса спросил:
– Твоя молодшая? Князь Владимир о ней баил в Киеве.
– С чего вдруг? – В душу Мстислава закралась тревога.
«Никак замуж выдать хощет. Дитя столь малое! Вон как Рогнеда – вышла, а нынче мается токмо с Ярославцем. И почто согласился я тогда выдать её? Нет, уж с Агафьей такого не будет. Не позволю!»
Олекса лишь пожал плечами в ответ на Мстиславов вопрос. Он был далёк от забот собеседника.
– Отче, я на двор пойду, можно? – попросилась Агаша.
– Никуда не пойдёшь! Хлад! – раздался откуда-то сзади хрипловатый голос вернувшейся Христины.
Агаша огорчённо вздохнула и полезла обратно на печь. Мстислав проводил её ласковым взором и снова обратился к Олексе:
– Друже, может, воротишься ко мне. Вместе будем в Белгороде, в Киеве. Я тебя воеводой поставлю.
– Нет, княже, – с грустной улыбкой ответил Олекса. – Спаси тебя Бог, но… У каждого из нас свой в жизни путь. Многотрудный путь. Не могу я, прости. Прикипел душою ко Владимиру-Залесскому. Да и не токмо к нему – ко всей Суздальщине. В тех местах, на тех лугах детство моё прошло, там – отчина моя. Нет, не могу оставить се. Пойми.
– Понимаю, друже. У меня-то тоже, честно скажу, с Новгородом когда прощался, ком к горлу подкатил. Так привык ко граду сему. И теперь еду вот, а не верится, что не ворочусь боле.
Они просидели при тусклом свете тонкой свечи до утра, а затем расстались, расцеловавшись на прощанье. И казалось Мстиславу, будто оторвали у него от сердца что-то близкое, такое, что никогда уже к нему не вернётся.
Но нельзя жизнь поворотить вспять, и княжеский поезд продолжил свой путь. Медленно ехал Мстислав верхом на коренастом буланом скакуне по крутому берегу скованного льдом Днепра и не замечал стоящих в глазах слёз.
Дорога змейкой петляла по склонам заснеженных холмов. Сколько таких путей, извилистых и трудных, осталось у Мстислава за спиной? А сколько ещё ожидает его впереди – долгих, утомительных, тяжких?! Неизведанны и неисповедимы пути жизни.
