Глава 81
В разгар лета Ходына добрался до Новгорода-Северского. Спев в придорожной корчме для хозяина, щуплого маленького черемиса, несколько весёлых песенок, он получил в награду порцию жареной говядины, после чего сразу же направил стопы к терему боярина Иванко Чудинича. В городе было тихо, по дороге не встретился Ходыне ни один дружинник или даже купец. Новгород-Северский влачил довольно унылое существование на задворках обширной Черниговской земли. Князю Олегу Святославичу, превратившемуся с годами в дряхлого старика, который неприметно доживал последние дни за крепкими стенами детинца, было уже не до забот о своих владениях. Тяжело больной, он давно не покидал терема. Уныло, скучно, безрадостно оканчивалась жизнь этого буяна и гордеца. Подавленный, разбитый, преданный былыми друзьями, как тонкая свеча, догорал он, чуть заметно тлея, и готовился передать стол старшему своему сыну, Всеволоду, любителю пиров, на которых рекой лилось хмельное вино и весело смеялись вольные прелестницы.
Ходына остановился у знакомого двора боярина Иванко. Не решаясь постучать во врата, он долго стоял, сжимая в руках гусли и слыша бешеный стук сердца в груди.
«Что делать? Как спросить Марьюшку? Может, и нет её здесь вовсе?» – лихорадочно размышлял певец.
Так ничего и не решив, он набрался смелости и постучал в обитую медью створку. За воротами раздался шорох. Заскрипел тяжёлый засов, и высунулся привратник, одетый во всё чёрное.
– Ты кто таков? – раздражённо спросил он, оглядывая Ходыну. – Аль не видишь, хоромы тут боярские. Думаешь, с тризны перепадёт тебе что? Много вас таких, дармоедов!
Он готов был захлопнуть перед Ходыной ворота, но песнетворец успел спросить:
– А помер-то кто у вас? Нездешний аз, не ведаю ничтоже.
Привратник удивился.
– Не ведаешь, а стучишь! – рявкнул он недовольно. – Боярин наш, Иванко Чудинич, царствие ему небесное, почил в Бозе.
Видя, что Ходына стоит в растерянности, не зная, что сказать, привратник закрыл ворота и, как ни просил песнетворец, отвечал лишь бранью.
– Пшёл вон, голодранец! Сказано тебе, катись отсюдова!
Разочарованный Ходына сел на скамью у частокола и, ударив по струнам, запел грустную песнь, давно сочинённую им в честь Марии.
Коковать буду, горюша, под околенкой,
Как несчастная кокошка во сыром бору.
На подсушной сижу на деревиночке,
Я на горькой сижу да на осиночке.
Из окна высунулась злобная усатая рожа и заорала:
– Вон, мерзавец! Эй, холопы! Бейте его, гоните взашей!
Не успел Ходына опомниться, как два здоровенных молодца схватили его за плечи и, пиная ногами, швырнули прямо в дорожную пыль. Один из них бросил наземь гусли и с ожесточением грязным сапогом разбил их.
Долго ещё боярские холопы били Ходыну.
К вечеру, чуть живой, весь в синяках и ссадинах, он притащился в корчму и, горестно вздыхая, спросил хозяина-черемиса:
– Скажи, добр человек, не знаешь ли ты что о Марии, дочери Иванко Чудинича?
– Нет, не знаю такой. – Корчмарь пожал плечами. – Боярин помер, терем теперь к сыну его отошёл. А дочь… Подожди. Вспомнил. Была у него дочь. Но в Новограде её не ищи. Какие-то имения на Днепре ей перешли от отца, а где – не знает никто у нас.
Ходына сразу подумал о дворах близ Речицы. Но ведь по смерти отца Мария непременно должна быть на его похоронах, как же иначе? Немного оправившись от побоев, целых два дня ходил песнетворец вокруг боярской усадьбы, стараясь выспросить о Марии, но ни один встречный человек не мог ответить на его вопросы. Все лишь пожимали плечами и отвечали:
– Не ведаю. Кто их, князей да бояр, разберёт?
Побывал Ходына и в церкви, где похоронен был Иванко, говорил и со священником, но всё было напрасно.
Тогда, поразмыслив, собрал он котомки и отправился в Речицу.
