Глава 80
На круче над Клязьмой широко, будто орёл, распростёрший крылья, раскинулся новый город Владимир. Башни, стены и бойницы из крепкой древесины, способные выдержать долгую осаду, стояли несокрушимо и величественно. Непрерывно рос вдоль берега посад. Курились дымки над тёплыми избами ремественников и над обширными усадьбами бояр и дружинников, слышался звон колоколов со звонниц церквей, купола которых крыты были свинцом, шумело торжище, а на пристани полным-полно стояло, покачиваясь на волнах, купеческих судов. Опытный взгляд разглядел бы тут лойвы и шнеки варягов, русские ладьи, хазарские и булгарские корабли. Торговали во Владимире и купцы с берегов Каспия, и персы, и гости из далёкого Хорезма. Даже не верилось, что ещё пять лет назад на месте, где сейчас толпился народ и громыхали телеги, был заповедный лес.
Главная заслуга в столь великих переменах принадлежала, как считали, князю Владимиру Мономаху – ведь это он повелел основать на сем месте «град крепок». Но князь далеко, в Киеве, а здесь, в Залесье, волю его исполнял посадник Олекса, по его указу валили могучие сосны и дубы, ставили стены, дома, торили сухие пути, строили мосты и ладьи.
Олексу в народе уважали – любые споры старался он решать по справедливости, во всём следуя примеру князя Владимира. Творил суды, водил дружину и пешцев на булгар, когда грабили те русские купеческие караваны, посылал в дальние сёла попов крестить язычников.
Так, в хлопотах, проходил год за годом. Узнав о вокняжении Мономаха на великом столе, Олекса с данью в начале зимы уехал в Киев, а воротился назад уже весной, когда зажурчали на лугах первые ручьи.
Со временем освоился во Владимире и Ходына. Поставил избёнку на отшибе, над самым берегом Клязьмы, а занимался тем, что в корчмах и на весёлых ярмарках услаждал слух людей песнями. Не гнушался и терема посадника – как-никак доводился Олексе давним приятелем.
Редька – тот и вовсе оказался в городе в почёте. Не один богатый дружинник или купец звал его к себе изукрасить стены и ставни окон затейливой резьбой. Появились у некогда бедного беглого закупа куны и ногаты, сумел он выстроить себе в центре посада хоромы, мало уступающие по красоте боярским, завёл подмастерьев-учеников, а вскоре и сыграли во Владимире весёлую свадьбу: юная Чернавка, уже требовавшая, чтоб называли её христианским именем Аглая, с великой охотой пошла замуж за славного ремественника.
Всем в городе сыскалось дело, только Ходына зачастую ходил как неприкаянный. Давняя сердечная боль нет-нет да и давала о себе знать – никак не выходила из памяти сероглазая красавица Мария.
«Где она? Что с ней сталось?» – не раз задавал себе песнетворец вопросы. Как-то и петь ему совсем расхотелось. Вот так сидел в своей избе на отшибе, думал горькую думу да жил на подаяния добрых людей.
Единожды, вскоре после своего приезда из Киева, заглянул к нему Олекса – нечастый в последние годы гость. Снял в сенях островерхую боярскую шапку, плащ, шитый серебром, с пояса отстегнул саблю в дорогих, обитых зелёным бархатом ножнах.
Выглядел посадник хмурым, угрюмым. Сев за стол напротив Ходыны, он неожиданно вопросил:
– Помнишь, друже, как мы в угры ездили, в Эстергом?
– С чего ты вдруг? – изумлённо приподнял брови Ходына. – Дело давнее. Стоит ли прошлое ворошить?
– Оно, может, и не стоило б. Да токмо… – Олекса замялся.
– Вижу, скребут у тебя на душе кошки. Так не таись, скажи. Когда выговоришься, всегда легче.
– Ну, слушай, – начал Олекса. – Помнишь княжну нашу, Предславу? Песнь ты ещё пел ей на пиру.
– Как не помнить, друже.
– Так вот. Ушла она от Коломана-то. Постриг приняла в одном из монастырей женских, в уграх. Эх, зачем, зачем тако содеяла?! Молодая ить, красивая! Князь же наш, Владимир Мономах, за Коломана, сказывают, молодшую дщерь свою, Евфимию, высватал. Тоже… Нешто не разумел, какой уродец сей Коломан! И стар к тому же! Наплевать, видно, князю нашему на дочь родную! Я как прознал, гнев душу обуял. Всё бы князю Владимиру, что думаю, высказал!
– Зря гневался, друже. Гнев – помощник худой.
– Так-то оно так, да обидно, горько! Сколь красна Предслава! Жить бы ей, любить, радоваться, детишек нянчить, мужа из походов встречать – ан нет! Мне боярин Орогаст о сем поведал. Ну, смирил я гнев, пошёл в терем княжой. Принял меня Владимир в горнице, выслушал о делах залесских, похвалил, гривною златою одарил, ласков был. Княгиня его, княжич Роман – все тут были, угощали меня со стола своего. Князь молвил: «Верных слуг кормлю и пою щедро. Ведь не Святополк же аз скупой, не тем помянут будь покойник».
После трапезы вышел я на княж двор, с крыльца сошёл, чрез сад иду, вдруг гляжу: у калитки жёнка стоит в платье чёрном, с куколем на голове. А к ней выходит, с чёрного хода откуда-то, челядинка и младенца на руках несёт. Жёнка-то у калитки ребёнка взяла, глядит на него и плачет навзрыд, заливается слезами горькими. Подошёл я ближе, вопрошаю:
«Кто ты, женщина бедная? Почто плачешь?»
Обернулась она, посмотрела на меня очами жгучими.
Узнал внезапно я её, промолвил изумлённо:
«Княжна Евфимия?»
А она в ответ:
«Была княжна, а ныне инокиня София».
Уста прикусила, ребёнка служанке отдала и бегом прочь ринула. Аж плечи от рыданий вздрагивали, когда убегала. Я ж, дурак, яко вкопанный стою, что делать, не ведаю.
После узнал, что обвинил Владимирову дщерь сей мерзавец Коломан в неверности, прогнал от себя и что родила она по приезде на Русь сына от Коломана. Борисом нарекли его, в честь святого нашего.
– Где ж она живёт-то теперь?
– В Янчином монастыре. И каждый Божий день дитя своё навещать ходит. Тако вот. Я же, Ходына, всё княжну Предславу забыть не могу. Эх, друже! Такая тоска взяла меня! Моя б воля, умчался бы в Угрию, вырвал бы её из кельи монашеской, приголубил, утешил. А так?!
Олекса уронил голову на стол и беззвучно разрыдался.
В избе воцарилось тягостное молчание. Лишь тихо потрескивала в углу под иконами лучина.
– Я что советовать могу, Олекса? – наконец вымолвил Ходына. – Сам маюсь, сам несчастен. Оно, ясно дело, тяжко. Токмо ты ведь посадник, весь город тебя слушает. Место своё обрёл ты на земле, не то что я. Потому перемаешься, время излечит рану тяжкую, утолит печаль горькую. А лучше всего, друг, оженись. На дщери боярской какой. Вот печаль сердешная и забудется, детки пойдут.
– Не забудется се, Ходына, николи не забудется, – замотал головой Олекса. – Не смогу. Но, может, и прав ты. Надобно мне ожениться. Вон как Эфраим на булгарке али Редька. Воистину, жизнь бобылья надоела. Терем велик, а пусто в нём без хозяйки. Ну, бывай, друже. – Он встал и обнял Ходыну. – Аще беда какая аль печаль, приходи. Не оставлю.
– Я так думаю, Олекса, – сказал Ходына, – засиделся я у тебя во Владимире. Пойду по Руси.
– Да куда ж ты?! Опять в хомут боярский попадёшь. Лучше, чем у меня под боком, нигде тебе не будет.
– Нет, друг Олекса. Негоже певцу сиднем сидеть. Привык ходить из села в село. Верно, и имя у меня потому такое – Ходына.
– Ну, коли так, доброго тебе пути. Как пойдёшь, загляни на прощанье.
Олекса растерянно развёл руками и грустно усмехнулся…
Ходына покинул Владимир в начале лета. В это время как раз гремела на посадничьем дворе свадьба. Олекса взял в жёны юную красавицу, дочь суздальского боярина. Наверное, не последнюю роль в его выборе сыграло имя невесты – Предслава, такое же, как и у незабвенной княжны.
– Счастья тебе, друже, – со слезами на глазах прошептал Ходына, глядя через решётчатую ограду, как в багряном свадебном одеянии, будто лебёдушка, плывёт к церковным вратам хорошенькая невеста.
После, опираясь на посох, он долго стоял на вершине холма над кручей и никак не мог оторвать взор от города. Всё-таки стал ему Владимир родным, близким, и без него – понял Ходына – будет ему так же тоскливо, как и без Марии.
С трудом преодолев сомнения (уж думал, не остаться ли), он тяжело вздохнул, забросил за плечо суму с неизменными гуслями и медленно побрёл вниз к реке.
