Глава 74
На мосту через Лугу угры долго препирались с городской стражей, которая отказывалась пускать их во Владимир без платы. Пришлось после бесплодной череды споров, изрядно утомившей обе стороны, кликнуть воеводу-мостовика. Воевода деловитым оком оглядел возы, поцокал языком, сокрушаясь, что мало у купцов товара, и молвил наконец:
– Так, стало быть. Мыто надо платить.
Высокий угр молча сунул ему в руки калиту со сребром. Мостовик пересчитал монеты и, довольный, сделал знак воинам. Обозы, скрипя и покачиваясь из стороны в сторону, въехали на мост.
Хмурый Туряк равнодушно смотрел вокруг. Что теперь остаётся ему? Упасть в ноги Ярославцу? Умолить его не бросать на произвол судьбы, пригреть, взять под защиту? И что далее? Стоит ли так унижаться ради благосклонности сего молодого упрямца? Но как быть иначе? Ведь земель у него, Туряка, имений, угодий совсем немного. Покойная Евдокия все свои усадьбы и поля передала по грамоте в наследство Янчиному монастырю, а ему не перепало ни гроша.
Невесёлые мысли боярина прервал один из купцов.
– Ко князю пойдём. Он примет, – сказал угр. – И тебя возьмёт к себе. Мы слово замолвим.
Туряк молча кивнул.
Возы остановились на городском торгу. Вокруг стояла ругань, слышались громкие выкрики, раздавался скрип несмазанных колёс, конское ржание, баранье блеянье.
Туряк устало спустился на землю, стряхнул со свиты белую дорожную пыль и обратился к старшему купцу:
– Человече добрый! Христом Богом молю, дай мне кафтан какой. Бежал с Киева, ничего и взять-то не поспел. Иначе как мне ко князю идти?
– Верно. Дам. Потом вернёшь. – На Туряка уставились два хитро прищуренных маленьких глаза.
Боярин немного приободрился и даже улыбнулся через силу. Раз говорит такое угр – значит, имеет в нём потребность, ищет выгоду, верит, что войдёт Туряк у Ярославца в великую силу и уж тогда, конечно, не забудет тех, кто помог ему в трудный час. Тоже, в свою очередь, поможет с торговлей. Там пошлины малые возьмёт, там – место на торгу получше выхлопочет.
…Во дворец ко князю Ярославу пошли на следующий день. Туряк, облачённый в дорогой кафтан зелёного сукна с золотыми нитками, в сафьяновых сапогах, высокой островерхой шапке с бобровой опушкой, в числе прочих почти час ждал в горнице выхода князя.
Когда Ярославец, весь в чёрных одеждах в знак траура по умершему отцу, сопровождаемый двумя гриднями в долгих тёмных свитах, оборуженных бердышами, появился в горнице, на устах его играла довольная улыбка. Дела у молодого владетеля Волыни шли хорошо: ятвяги были покорены, полоцкие князья – устрашены, угры, ляхи и немцы слали гонцов, кланялись в ноги, искали соуза и поддержки. Край богател, процветала торговля, славные урожаи выдавались каждое лето – отчего бы и не радоваться Ярославцу. А если ещё и завтрашняя охота будет удачной, то и вовсе можно чувствовать себя вполне счастливым. Смерть отца пережил, выплакал у его гроба положенные слёзы – что ж теперь, до конца дней горевать? Одно омрачало радость князя – юная жена, Рогнеда, надоедливая, как больной зуб, которую он совсем не любил и хотел было уже отослать обратно в Новгород, к отцу. Так бы и сделал, да бояре отговорили. Но ничего. Вдовая боярыня Аглая – жёнка хоть куда – с лихвой заменит Ярославцу постылую супругу.
В предвкушении грядущей охоты и жарких объятий Аглаи князь улыбался и приветливо кивал в ответ на низкие раболепные поклоны.
Угры вытолкнули Туряка вперёд.
Боярин несмело шагнул к Ярославцу и упал ниц.
– Оборони, княже, верного раба свово! – хриплым голосом заговорил он с мольбой. – Не губи, обереги, укрой от ворогов лютых! Верою и правдою служить тебе буду! Батюшка-то твой покойный меня ценил. А как помер он, смута в Киеве поднялась. Ворвались в терем мой холопы окаянные, весь двор дотла спалили!
Бывшие в горнице волынские бояре, сидящие на обитых бархатом и парчой лавках по обе стороны от княжеского кресла, зашушукались и понимающе закивали головами. Им были близки и понятны Туряковы беды.
– Что ж, боярин, возьму тебя к себе. Служи, – со скрытым наслаждением смотря на унижение надменного Туряка, сказал Ярославец. – А покуда ступай. – Он махнул рукой. – Возьми у казначея моего двадцать гривен. Дарую.
Туряк не решился заговорить о своих прежних имениях на речке Турье.
«Ещё успеется, – подумал он. – Не ко времени нынче».
Успокоенный и ободрённый словами князя, боярин тут же получил двадцать гривен из скотницы и поторопился покинуть княжеские палаты. Надо было на первых порах обустроиться, подыскать себе жилище, побывать у старых, ещё по службе у Давида Игоревича, знакомцев и приятелей.
…Ярославец же вовсе забыл о Туряке. Вечером, весело насвистывая скоморошью песенку, он постучался в дом к красавице Аглае. Однако вместо страстных поцелуев молодая вдова внезапно осыпала его упрёками. Стояла – этакая статная, высокая, прямая, осознающая свою власть над ним – и говорила грозно, непререкаемо:
– Сведала я, княже, принял ты к себе на службу боярина Туряка. Как мог ты, Ярослав?! – В изумрудных глазах красавицы блеснули слёзы. – Ведь он… Он… Батюшку моего убил! Зверь он!
– Да чего ты взволновалась так, Аглаюшка? – Ярославец, спеша успокоить любимую, попытался обнять её, но Аглая, сжав руки в кулачки, решительно оттолкнула его.
– Но… Я ж не ведал того, – начал оправдываться смущённый князь. – А… Как было се?
– Давно, много лет назад то случилось. Он соседом нашим был. Поспорил батюшка с ним из-за угодий лесных, стал князю Давиду жаловаться. Ну а Туряк-то видит, что не его правда, ночью из засады и наскочил со гриднями своими, батюшку-то и зарубил, окаянный. Князь Давид дело замял… А нынче ты, княже, тоже простить его хошь?.. Выбирай тогда, – продолжила женщина, видя, что Ярославец в растерянности молчит. – Али гони его, али… Не приходи ко мне боле!
Ярославец стоял, насупив брови. Нет, уж это слишком! Из-за какого-то там жалкого боярина лишиться ласк Аглаи! Да таких бояр у него десятки!
– Ладно, уговорила, – досадливо обронил он.
– Немедля, княже, вели прогнать его! Не пускай боле в терем свой на порог! А лучше всего – убить вели. Али хошь, я убью! Гридней своих пошлю!
– Нет! Не бысть тому! Не убивец аз! – вспыхнул Ярославец. – Пущай убирается Туряк сей ко всем чертям! Грех на душу брать не буду!
…Туряк так и не понял, почему вдруг, когда наутро явился он снова на княж двор, гридни отобрали у него вчера только выданные гривны и грубо вытолкали с крыльца. Весь в пыли, грязный, стеная от досады и отчаяния, чуть не плача, поплёлся он, как побитая собака, прочь от княжеского терема. Дотащился до собора Успения, рухнул на колени перед образом Спасителя, обливаясь слезами, зашептал:
– Прости, Господи! Господи, за что?! Ведь и без того наказан!
Когда Туряк понемногу успокоился, вернулась к нему ясность мысли. И подумалось: всё, прежних высот ему не видать. Навсегда осталось на нём страшное мрачное пятно, да и не одно. Вспомнился добрый старый боярин-сосед, которого он собственной рукой зарубил, наехав из засады; вспомнилось изуродованное лицо ослеплённого Василька; наконец, вспомнилась Мария – ангелоподобная дева, чьё земное счастье он так безжалостно разрушил.
И понял тогда Туряк: впереди у него только одна дорога. Всю прежнюю жизнь хотел он возвыситься, жаждал вкусить счастья, сделав несчастными других, без разбору оттесняя и уничтожая тех, кто стоял у него на пути.
«Яко зверь дикий жил!» – в ужасе подумал он.
…Примерно через месяц в городе Чернигове, в монастыре на Болдиных горах, появился неизвестный, который назвался уроженцем Волыни. Он даровал монастырской братии калиту со сребром и принял постриг.
Инок Тихон – таково было монашеское имя новичка – сразу же выделился среди братии богочестием, мог чуть ли не сутками отбивать поклоны и страстно молиться, каждый год в Великий пост уходил в затвор, а в своей узенькой келье при свете лучины вёл какие-то записи.
Игумен единожды пришёл проверить и узрел, что Тихон пишет летопись, наподобие Нестора. Почти после каждой погодной записи делал он короткую приписку: «И аз, грешный, при сем был».
«Верно, из бояр каких», – подумал игумен и с той поры проникся к Тихону особым уважением.
Много лет спустя, когда, будучи уже глубоким стариком, затворник-инок тихо преставился, в келье его нашли целый ларь с письменами. Правда, прочесть их так никто и не сумел. Через несколько дней в монастыре случился пожар, и деревянный ларь со всем содержимым сгорел дотла. С годами затерялась среди множества других и скромная могилка Тихона, забылось и его странное затворничество, и он сам. Разве какой старый монах, вороша в памяти былое, рассказывал иной раз молодым послушникам, что жил некогда такой инок у них в монастыре, и приводил его имя всегда как пример боголюбия и подвижничества.
