Глава 73

Боярин Туряк спасался. В грубой свите, натянутой наспех – первое, что попалось под руку, – на тощей взмыленной кобылёнке вида такого, будто готова она вот-вот пасть, мчал он, не разбирая дороги, прочь из Киева. Безудержный страх гнал его через поле, дубовую рощу, болотистый луг, заставлял преодолевать вброд быструю речку, пробираться сквозь лесную чащу, бурелом. Комья грязи летели на одежду, обжигали холодом разгорячённое лицо, – Туряк не обращал на это внимания, как не замечал, что наступают сумерки, месяц слегка серебрит верхушки высоких сосен, а дорога, по которой он бешено мчится, давно превратилась в узенькую тропку, то и дело теряющуюся в лесных дебрях.

Всё теперь у Туряка осталось в прошлом: честолюбивые надежды, трепетные мечтания о тихом счастье на старости лет. Ничего, кроме страха за собственную жизнь, кроме тяжких мыслей о неминуемой жестокой расплате за свершённые грехи, о каре Божьей, не было у него в душе и не двигало им в долгие часы неистовой скачки. Он словно бы уходил, убегал от самого себя, от своих переживаний, волнений, забот. Но разве можно от себя убежать?

Да и могло ли случиться иначе? Теперь он в глубине души понимал: произошло то, что и должно было произойти рано или поздно.

Беды на голову Туряка стали сыпаться уже давно, вскоре после того тяжкого ранения. Поначалу внезапно умерла жена, Евдокия, и лишился боярин столь нужной ему великокняжеской поддержки: как-никак был Святополку доселе зятем, совет с ним держал князь во многих делах. Выше прочих бояр взлетел Туряк, да вот недолго в небесах кружить довелось. После смерти Евдокии Святополк словно бы и не замечал боярина, будто забыл вовсе о его существовании. Снова в великую силу вошёл Путята, вместе с ним да с ростовщиками-жидами кабалил Святополк свободных людинов. Туряку же пришлось довольствоваться малым – опять сидел он посадником в окружённом болотами опостылевшем с годами Турове. Так бы, может, и сидеть ему горемыкою вдали от стольного, завидуя удачливому Путяте, да «вспомнил» вдруг о нём Святополк. Вызвал к себе в Киев и поручил самое что ни на есть грязное дело – повелел «выбивать» у людинов деньги, взятые в долг. Отроков дал под начало, и вместе с ними пошёл Туряк по дворам киевлян творить скорые суды. Исполнял княжье повеленье рьяно, как всегда; приказывал пороть, пытать калёным железом. Теперь с ужасом вспоминал искажённые болью и страданием лица людинов, их крики и сквозь зубы, со злобой лютой сказанное:

– Придёт час, поквитаемся, кровопивец!

Разве могли те людины ведать, как проводил он, Туряк, ночи в страстных молитвах, как свято блюл он все посты, как щедро раздавал в монастыри милостыню? Да если б даже и ведали, разве стали бы к нему относиться по-иному? Конечно же нет.

Злоба людская на бояр и ростовщиков накапливалась, укреплялась, росла среди горожан, и вот будто плотину прорвало!

В тот день в Киев пришла скорбная весть из Вышгорода о кончине Святополка. Боярин Путята тотчас же, не мешкая, послал гонца в Чернигов, к Святославичам: идите, мол, садитесь на стол, ваше право. Не учёл одного старый хитрец – почти все прочие бояре стали за Мономаха, как увидели, что народ собрался на Подоле, кто с топором, кто с дрекольем, да пошёл грабить лавки ростовщиков и иноземных гостей.

– Токмо один князь Владимир, – говорили они, – и может народ вразумить.

Потом вдруг нагрянули людины на двор Путяты, разграбили его, вынесли из погребов яства и вино, искали самого боярина, чтоб убить, но не нашли: старый лис почуял, что дело неладно, и успел вовремя унести ноги. Тогда, срывая досаду, и нагрянули к Туряку.

Чернобородый детина средних лет – Туряк хорошо помнил, как порол его на дворе за невыплаченную купу, – выломал топором дверь и бросился в горницу.

– А-а, паскуда! – взревел он. – А ну, братва, налетай!

Неведомо какая сила отбросила Туряка к окну. Рядом с ухом его пропела стрела. С перепугу боярин выпрыгнул во двор, с ходу перемахнул через забор, слыша за спиной крики разъярённой толпы, ещё оглянулся и узрел зарево и дым над своими хоромами, а после, задыхаясь от быстрого бега, метнулся в первые попавшиеся на пути ворота, отыскал там мирно пасущуюся на зелёном лужку кобылку, вскочил на неё и стремглав рванул за околицу. Долго ещё преследовали его крики за спиной, и даже до сих пор в ушах стоял шум – то ли ветра, то ли приближающейся погони.

Только с наступлением ночи Туряк приостановил лошадь и огляделся. Вокруг него царила кромешная тьма, лес полон был множества непонятных, страшных для него звуков. В отчаянии упав на колени, боярин разрыдался и срывающимся голосом зашептал:

– Помилуй меня, Господи!

Наутро случайно выбрел он, ведя обессиленную вконец кобылку в поводу, на широкий шлях. Шёл, поминутно опасливо озираясь по сторонам, и с горечью раздумывал о тяжкой своей судьбине. Как на качелях – то вверх, то вниз, то на гору, то в пропасть! О Господи, за что?! За что муки такие претерпеваю?!

Куда деваться ему теперь? В Киеве, ясное дело, убьют. Ко Святославичам в Чернигов идти – вряд ли примут. Мономах – тем паче, ещё в поруб посадит, вспомнит давнее дело – ослепленье Василька. Али того хуже – суд учинит над ним. Потому одна остаётся дорога – во Владимир-на-Волыни, к Ярославцу.

По счастью, около полудня, когда пригрело Туряка своими лучами ласковое вешнее солнышко, попался ему на дороге купеческий обоз. Купцы из Угрии со своим товаром спешили унести ноги подальше от грозно бурлящего Киева. Туряка они узнали в лицо и, надеясь на милость Ярославца (как-никак ближний боярин), охотно взяли его с собой.

Устало свесив ноги с крытого соломой воза, уныло глядел боярин на пыльный шлях. Увы, улетела навсегда в неведомые края его птица счастья, подобно той несказанно красивой девице, которую он так хотел полюбить и которая исчезла, будто дым, испарилась, ускользнула от него навеки.