Глава 70
По тихой глади Волхова быстро скользила большая ладья с высокими насаженными бортами. Плыла легко, будто птица в небе, так, что Мстислав, вышедший на пристань, невольно залюбовался её красивым движениям.
Вот, повинуясь дружным взмахам гребцов, ладья повернула к берегу, к самому косогору, чуть приостановилась, замедлила ход, и тотчас уже по знаку князя от вымола отчалили моноксилы с ратниками – встречать гостей.
Тишина исчезла, пристань наполнилась многоголосым гулом, гамом, а к Мстиславу, сойдя со сходен, кланяясь на ходу, заспешил седовласый боярин Мирослав Нажир.
Быстрым и твёрдым шагом шёл по городищенскому вымолу облачённый в длиннополый красного цвета кафтан иноземного сукна с золотым узорочьем, в отделанной сверху синим бархатом шапке, в узконосых сафьяновых сапогах славнейший Мономахов уговоритель – дипломат.
– Здрав будь, боярин! – приветливо кивнул ему с широкой добродушной улыбкой князь.
– Здравствуй и ты! – отозвался Мирослав Нажир. – Дозволь вопросить, в добром ли здравии супруга твоя, дщери, сыны.
– Да все здоровы, слава Христу.
Они поднялись на крутой холм, миновали широкие ворота и удалились на княж двор. Боярин сходил на молитву в собор Благовещения, а после, нахваливая, к вящему удовольствию Мстислава, убранство собора, прошёл вслед за князем в палату, где должен был наконец заговорить о деле.
– Отец твой, князь Владимир, нынче в Киеве был, у князя Святополка, – начал он, смотря на нахмурившееся при упоминании о Киеве чело Мстислава. – Вельми хощет Святополк породниться с тобою. Сына свово Ярославца мыслит оженить на дочери твоей.
– Да ты чего, Мирослав, очумел?! – воскликнул поражённый князь. – Да ведь дочки у меня – мал мала меньше. А у Святополка – вон экая дубина сей Ярославец! Не по летам.
– Ты, княже, не горячись. И не молви, что малы дщери твои. Вот Малфриду, старшую, отдал же прошлым летом за Сигурда, князя мурманского. Али позабыл? А ей всего-то в ту пору десяток годков стукнуло.
– Да, было се. Уговорил меня батюшка. Но то – дело иное. Соузы с государями иноземными крепить надобно, величье рода нашего умножать.
– Оно так, – согласился Мирослав Нажир. – Но не токмо с иноземцами, княже, мир нам надобен. Святополк тоже, почитай, сила немалая. Вот князь Владимир и заботу имеет о будущем, о тебе, княже Мстислав. Хощет, чтоб Ярославец, упаси господь, не стал тебе поперёк дороги в грядущем. Повяжем его браком с дочерью твоею, он и не посмеет тестя свово, тебя то бишь, ослушаться. И Святополк тож – уж почуял, верно, силу твою, вот и шлёт сватов.
– Сватов, сватов, – передразнил боярина Мстислав. – Ты погляди хоть, дети ведь совсем дочки мои. Им в куклы играть, а вы… Сватов! Да и Ярославец сей, слыхал я, окромя злобы да жестокосердия, ничем не славен. Да ещё до баб чужих охоч, яко дед его Изяслав был. Первая жена, угринка Аранка, померла у его шесть лет тому, а вторую, дщерь польского князя Германа, бают, забил до смерти.
– Однако, княже, выгода Руси… – начал было спорить Мирослав, но князь, досадливо поморщившись, перебил его:
– Знаю, знаю. Старая песня.
– Так как порешим? – после недолгого молчания осторожно спросил, обеспокоенно глядя на него, боярин.
– А так и порешим. Рогнеда, дщерь моя, за Ярославца пойдёт. Вас ведь с отцом не переспоришь. Да и откажешь – ворогов себе наживёшь. Святополк, чай, обидится. Жди тогда беды неминучей.
– Вот и я о том баю, – гладя перстами густую бороду, удовлетворённо кивал Мирослав Нажир.
