Глава 69
– Ну, холопы! – заливался противным своим смехом Слуда, когда отведавшие кнута Ходына и Редька, понуро опустив очи в землю, встали перед ним в горнице. – Отныне мне служить будете! А коли кто недоволен, шею сверну! Мне что! Ты! – указал он на Ходыну. – В доме прислуживать станешь. А тебе, – кивнул он в сторону Редьки, – землю дам у околицы, пахать ролью по весне будешь. Никуда не денетесь, голубчики! Мне что! А бежать измыслите – камень на шею да в озеро. Не впервой! Мне что!
Их вывели из горницы, после чего Редьку швырнули в сани и увезли со двора, а Ходыне велели оставаться на крыльце.
Усатый, взяв в руки длинное копьё, встал у него за спиной.
– Что, так и будешь сторожить, а, Кощей? – с презрительной усмешкой спросил гусляр.
– Тебе какое дело?! – злобно прикрикнул усатый.
– И не надоело?
– Убью, скотина! – заорал Кощей. – А после скажу боярину: бежать, мол, холоп удумал.
– А душу свою погубить не боишься?
– Ха-ха! – засмеялся Кощей. – Да отмолить такой грех проще простого. Встал на колени в церкви, прочитал «Отче наш», покаялся, и иди. Ну, когда ещё злата попу отсыплешь. Вот и всё.
На крыльцо вышел Слуда.
– Слыхал я, гусляром ты назвался. Тако ли? – вопросил он Ходыну.
Ходына угрюмо кивнул.
– Гусляры мне ныне не надобны. Конюшню чистить будешь. Мне что! Кощей, проводи его.
…Ходына очутился в просторных боярских конюшнях. Уже в первый день от зари до зари чистил он загаженные денники – видно, работа эта была у Слуды не в почёте, и чистили конюшни здесь изредка, от случая к случаю. С Редькой свидеться больше не пришлось, и вообще даже поговорить ему было не с кем. Разве что старик-конюх Добрило иной раз рассказывал о жизни села и усадьбы.
– Сынов, друже, у Слуды нету, одна дщерь токмо, Елена. Собою непригожа, рыжая, косоглазая, длинноносая, но Кощей уж не перво лето к ней подбирается. Всё хощет ко Слуде в зятья. К богатству руки тянет. Ведает про все слабости боярские. Слуда до баб охоч вельми, особо как овдовел. Вот и возит Кощей ему девок пригожих из сёл разных – то купеческих жёнок непристойных, то из Ростова блудниц всяких. Вот на Рождество снова, верно, гулянка будет…
Единожды Ходыне довелось, под неусыпным взором Кощея, ездить в лес за дровами, и близ опушки заметил он издали Редьку, который копошился возле утлой покосившейся избёнки.
«Вот, значит, куда загнал его Слуда». – Ходына, прикусив губу, призадумался…
…На Рождество съехались на боярский двор богато раскрашенные по бокам возки с жёнками, уже изрядно подвыпившими. Зазвенели гусли, заиграли трубы, скоморошьи дудки, и началось в боярских хоромах веселье.
Ходына, сидя у врат конюшни, с презрением прислушивался к звону гуслей.
«Ну кто играет так?! Кто песни такие поёт?! Токмо вкусил кто мёду сверх меры да кое-как перстами перебирает!»
На землю спустилась ночь, высыпали на небо звёзды, выплыла из-за облака полная луна. Поднялся слабый ветерок, относивший вдаль дым из труб теремов и изб. Ходына взирал на всё это с каким-то затаённым волнением, словно предчувствуя, что сейчас наступит нечто необычное.
Дверь терема вдруг со скрипом отворилась, и гусляр услышал скрипучий смех Слуды.
– Ну, девка, чего робеешь? Ступай, ступай. В возок сядем, прокатимся. Мне что! У меня всё есть! Эй, конюх! Выводи тройку!
Никого из конюхов рядом не оказалось, и Ходына тотчас подскочил к боярину и с колотящимся в груди сердцем промолвил:
– Се мы мигом, боярин. Сей же часец!
Он вывел из конюшни трёх самых быстрых коней, не спеша, деловито запряг их в возок (слава Богу, научился сему за время холопства!), крикнул: «Садись, боярин!» – и вскочил на козлы.
Краем глаза он заметил, что бывшая со Слудой девушка пытается вырваться, но боярин силой запихнул её в возок, сел сам и гаркнул что было мочи:
– Гони! Эх! Мне что!
Кони резко рванули с места, вылетели за ворота и галопом ринулись вниз с горы. Свернув с дороги, они миновали перелесок и круто остановились на опушке у маленькой избёнки.
– Я мигом. – Ходына спрыгнул с козел и заколотил в дверь.
– Редька! Отворяй скорее! Дьявол тебя возьми!
Редька, спросонья, в одной рубахе, выглянул в оконце, узнал по голосу Ходыну и впопыхах, на ходу надевая кожух, бросился к возку.
– Эй, где ты там! – рявкнул высунувшийся из возка Слуда.
Спьяну он не узнал ни Редьку, ни Ходыну и только кричал:
– Почто не едем?!
– Щас, боярин! Потерпи!
Ходына усадил Редьку рядом с собой (места еле хватило для двоих) и стегнул коней плетью. Снова понеслись они галопом, выехали на дорогу, промчались мимо боярских знамён, через лес, поле, речку Трубеж.
– Ох, лепо! – орал пьяный боярин. – Конюх! Поддай ещё! Награжу, ох награжу тебя! Девку вот сию, Чернавку, за тебя отдам! Мне что!
На рассвете они скакали уже через чащу.
– Вроде знаю сии места, – говорил Ходына, глядя окрест. – Вон, видишь, друже, дорога тамо мелькает. Прямо на Суздаль.
– Куда завёз?! – В дверь возка яростно заколотил Слуда. – Убью, вражина! А ну, заворачивай! Запорю! Мне что!
– С боярином как будем? – спросил Редька. – Я вот захватил с собой. – Он сжимал в руках толстое полено. – Думал, пригодится.
– Ну так и тресни его, чтоб дух вон! – зло процедил Ходына. – Да в Суздаль поскачем. Тамо никто не тронет, знают меня.
Возок остановился. Редька спрыгнул с козел и отворил дверь.
– Боярин, кони понесли невесть куда.
– Кони?! Я вот тебе покажу коней! – Багровый от гнева Слуда высунулся из возка, и в тот же миг Редька что было силы саданул его поленом по голове.
– Вот тебе! Будешь знать, как людей кабалить!
Выпучив глаза, Слуда грузно, как мешок, рухнул в снег.
– Ну, чё с им деять?! Ходына, нож ведь у тебя есть.
– Не будем грех на душу брать. Пущай валяется тут. Подберёт кто – что ж, его счастье. Нет – замёрзнет, помрёт.
– Тамо, слышь, друже, в возке-то ещё кто-то.
Ходына распахнул настежь дверь.
В угол возка забилась дрожащая от страха молодая девица в потёртой шубейке, без головного убора, растрёпанная. Очи её боязливо бегали по лицу гусляра.
– Кто ты? А ну, ступай на свет божий!
Девушка покорно сошла наземь. Увидев лежащего без памяти Слуду, она испуганно вскрикнула.
– Не пугайся, красна дева, – сказал Редька. – Скажи-ка нам лучше, кто такова ты, откудова будешь.
Ходына пристально смотрел на девушку. Тёмно-русые волосы, глаза светло-серые, с раскосинкой, круглое румяное лицо, курносый нос – явно она была мерянкой, каких много жило в окрестных сёлах.
– Чернавка я, с Которосли-реци. Восхотел боярин взять меня, блуд творить, грех. – Она всхлипнула и разрыдалась.
– Ну а ты?! – грозно вопросил Редька.
– А я не далася.
– Вот что, дева. Поедешь с нами, – обратился к ней Ходына. – Ты, друже Редька, стяни с боярина тулуп, сапоги, шапку, на себя надень, деву укрой такожде, да садитесь-ка оба в возок, и помчим. Не ровён час, очухается Кощей, погоню за нами снарядит. Поторопимся же. С Богом.
Он снова сел на козлы, и кони, выехав на дорогу, понеслись галопом, вздымая снежные хлопья.
…Редька, насупив брови, молча взирал в окно. Проплывали мимо, мелькали, озаряемые лучами утреннего солнца, деревья, кусты, чьи-то возки у обочины, раздавался откуда-то смех – чувствовалась близость человеческого жилья.
– Эй, тебя как звать? – раздался возле самого уха Редьки тонкий голосок Чернавки.
– Меня?.. Редька я.
– Редька? – Девушка звонко расхохоталась. – Ну и имя!
– У тебя будто лучше. Тож чудно: Чернавка.
Редька взглянул на неё, заметил в её глазах лукавый огонёк и, неожиданно даже для самого себя, засмеялся.
– А тебе шапка боярская идёт. Нет, правда, правда, – сказала, улыбаясь, Чернавка. – Уж боярин как боярин. Не то что Слуда.
– Ты, девка, – озабоченно нахмурился Редька, – отныне про Слуду позабудь. Аще кто допытываться будет – не видала его николи. Поняла?
Девушка согласно кивнула.
– Да мне ведь тоже не поздоровится, коли споймают. Отдадут в холопки боярину аль купцу какому аль продадут куда. У меня ж никого на всём белом свете нету.
Чернавка внезапно разрыдалась, и Редька, смущённый, желая успокоить девушку, прижал её к себе. Так и ехала она, прижавшись к нему, до самого Суздаля.
…В городе Ходыну сразу узнали, стали расспрашивать, как и откуда он пришёл. Гусляр рассказывал о Киеве, о Переяславле, о битвах с половцами, о поездке в угры, пел на гуслях, подаренных ему одним богатым купцом.
Редьку, который переоблачился в обычную свою одежду, представлял как слугу своего, а Чернавку – как жену его, чему девушка была несказанно рада.
Послушать песни Ходыны пожелал сам посадник Георгий Шимонович. Он пригласил гусляра к себе в хоромы, щедро угощал, одаривал сребром. Ходына на сей раз не отказывался, сейчас он и его спутники сильно нуждались в деньгах.
В разгар шумного пира протиснулся к посаднику молодой воин в заснеженном плаще, одетом поверх дощатой брони, и шепнул ему что-то на ухо.
Георгий насупился, встал со стольца, хлопнул в ладоши, останавливая тем самым веселье, и промолвил:
– Слухами земля полнится. У Клещина озера сыскали в лесу труп боярина Слуды. Еду нынче суд творить. Сказывают, двое холопов беглых убили его. Велю тех холопов изловить.
– Вечно у сего Слуды негоже. То холопы бегут, то мор, то коней воруют, – сердито проворчал один старый боярин. – Топерича и сам сгинул. Стоит ли, посадник, из-за него праздник портить?
– Оно, верно, и не стоит, – вытирая усы, ответил Георгий. – Да токмо для того я и поставлен князем, дабы суд творити. Что ж то будет, ежели холопы своих бояр убивать почнут? Еду нынче же в Клещин.
…Сразу после пира Ходына опрометью метнулся на постоялый двор, где они остановились, и рассказал Редьке о только что слышанном.
– Вот беда ещё! – всплеснул руками Редька. – Чего деять-то нам топерича?!
– Да ничего не деять! Нас здесь кто искать станет? – пожала плечами бывшая тут же Чернавка. – Гусляра, почитай, весь град знает.
– Нет, дева, не годится тако, – мотнул головой Ходына. – В лес нам убираться надобно подобру-поздорову. Ведаю: есть зимовье охотничье одно тут недалече, на Клязьме. Слава Христу, бояре со знаменами своими не добрались ещё дотудова. Силки на зайцев да на уток поставим, тем и прокормимся до лета. А далее видно будет.
Рано поутру они оседлали Слудовых коней и углубились в лесную чащу…
В мае, когда уже сошёл с полей снег, спала вода на реках, Ходына с добытыми за зиму шкурками пошёл в Суздаль. Воротился он неожиданно быстро, среди ночи, едва только Редька и Чернавка, отбросив стыд, утонули в сладком грехе.
– Открывай вборзе, друже Редька! – радостно крикнул гусляр, заколотив в дверь. – Вести добрые несу!
С трудом отдышавшись, он выпил кружку кваса, поданную Чернавкой, и с волнением оповестил:
– Князь Владимир нынче в Суздале был. Велел на Клязьме новый град возводить. Так и прозвал его – Владимиром, в честь свою. И во граде том посадником поставил… Ну-ка, отгадай, Редька, кого? – И видя, что тот лишь пожал в ответ плечами, заключил, выдохнул в единый миг: – Друга нашего Олексу!
Редька со слезами в глазах бросился в объятия товарища.
– Ты ведь многое, друже, умеешь, – продолжал Ходына. – В резьбе по древу, по камню искусен вельми. Будешь Олексе нужен. Он в обиду не даст. Пойдём все во Владимир. Слава Христу, кончились вроде мытарства наши.
Он истово перекрестился и, упав на колени, зашептал молитву.
