Глава 61

Ходына и Редька, отпустив поводья, еле-еле двигались по шляху. Пыль, жара, обжигающее солнце, духота, нестерпимая жажда – что могло быть хуже для путников, рискнувших отправиться в дальний путь в разгар лета!

Хмурые, страдающие, они почти не переговаривались по пути. Так, медленно, час за часом, семенили по жёлтой пыли их кони; покачиваясь из стороны в сторону, в какой-то полудрёме посреди марева, ехали они с одной лишь мыслью в голове: скорей бы кончилась эта проклятая жара и пришла на смену ей приятная вечерняя прохлада.

Вдруг конь Ходыны резко остановился, фыркнул и отпрянул к обочине, так что задремавший гусляр едва не вывалился из седла.

– Неладное почуял конь. – Ходына спешился и дал знак Редьке, чтоб тот последовал его примеру.

Они глянули вперёд и застыли как вкопанные, узрев посреди дороги неподвижно лежащего Велемира и распряжённый возок. Выйдя из оцепенения, Ходына бегом ринулся к телу товарища, с ужасом увидел страшные его раны, убедился, что молодец мёртв, потом метнулся к возку, шепча:

– Марьюшка, Марьюшка? Что стряслось с тобою?! Где ты?! – И бессильно опустил руки, видя, что в возке никого нет.

«Тогда она, верно, жива!» – ударила в голову гусляра спасительная мысль.

Перепуганный Редька набожно крестился и, воздевая длани к небесам, повторял раз за разом:

– Господи, спаси и помилуй!

– Схороним его. Храбрый был воин, – с тяжёлым вздохом сказал Ходына.

Подняв мёртвого с земли, они понесли его в овраг и наткнулись на брошенный там труп коня.

– Верно, жаркая сеча была. – Ходына осторожно положил окровавленное тело Велемира на траву. – Друг наш тоже порубил, верно, ворогов. Да токмо много их налетело. Гляди, трава как примята. Тут они яругом шли, а вот тамо и выскочили к возку. Кони у них степные, мохноногие. Верно, поганые – половцы аль торчины. В лес такие не сунутся, по дороге поскачут. Тако и есть. Следы вон.

Ходына поднялся обратно на дорогу, осмотрел следы конских копыт и пришёл к выводу, что враги после схватки помчали дальше вдоль шляха.

Воротившись к Редьке, он сказал:

– Ты, друже, схорони Велемира под той берёзкой, что на холме, да езжай потихоньку до Курска. Да гляди получше окрест, как бы на поганых не нарваться. А я помчу за ними. Марьюшку спасать надобно.

– Да куда ж ты, Ходына?! – изумился Редька. – Тебя ж вмиг, яко капусту, изрубят!

– А то мы поглядим ещё, кто кого изрубит! – В глазах Ходыны сверкнули молниями яростные огоньки, он вскочил в седло и, стегнув коня плетью, галопом понёсся по шляху. Долго клубилась вослед ему белая полоса пыли.

…Первые вёрст десять он мчал без остановок, лишь изредка оглядываясь по сторонам, затем немного перевёл дух, свернул в лес и поехал рысью, не теряя дороги из виду.

Вокруг не было ни души, хотя, по его расчётам, враги уже должны были попасться ему на пути. Наступил вечер, солнце клонилось к закату, разбрызгивая между тёмными стволами дерев свои золотистые лучи. Ходына совсем уже было отчаялся обнаружить степняков, когда впереди посреди небольшой полянки вдруг узрел он разожжённый костёр.

«Там они, вороги!» – стукнуло гусляру в голову.

Он спешился, привязал скакуна к дереву, опустился на землю и, сжимая в деснице короткий кинжал – единственное своё оружие, – затаив дыхание, пополз к поляне. Укрывшись за толстым стволом могучего патриарха-дуба, Ходына разглядел возле костра неподвижно лежащую Марию, связанную ремнями по рукам и ногам, и двоих торков с колчанами за спинами, которые сидели около неё, поджав под себя ноги, и о чём-то оживлённо беседовали. Неподалёку стояла высокая войлочная юрта, из которой доносились пронзительные неприятные голоса. Ещё один торок, в калантыре и мохнатой бараньей шапке, храпел у входа в юрту. Вдали, у края поляны, гусляр заметил ещё несколько юрт – видно, лагерь был довольно велик.

Прислушавшись, Ходына, немного знающий язык торков, уловил некоторые слова и обрывки фраз из разговора тех двоих, что сторожили Марию.

– Так и не пришла в себя девка! Что мы боярину скажем?! – разводя руками, сокрушался один из торков, толстый и приземистый. – Зачем ударил её, Метагай?

– А что было делать? Прирезать бы её, как овцу! – хрипло возразил Метагай. – Если бы не она, я отомстил бы урусу за позор!

– Отомстил, не отомстил! – рассмеялся, передразнивая его, толстый. – Он мёртв. Мёртвый враг не страшен, не поднимет на тебя меч. Пойди лучше к ручью, набери в кувшин воды. Ополоснём ей лицо. Может, очнётся.

Метагай, хмурый, с исцарапанной в кровь Марьиными ногтями щекой, нехотя поднялся и, взяв кувшин, медленно поковылял в лес.

Ходына крепче стиснул в руке кинжал и подумал, что сама судьба смилостивилась над ним и подарила случай расправиться с одним из убийц. Чёрной тенью неслышно скользнул он за Метагаем и, когда тот склонился над ручьём, по-совиному хохотнул ему прямо в ухо.

Метагай вздрогнул от неожиданности, выронил кувшин, повернулся к Ходыне лицом, схватился с яростью за саблю, но больше ничего сделать не успел. Кинжал вонзился торку в горло по самую рукоятку. Громко захрипев, Метагай потерял равновесие и замертво повалился в воду. В лицо гусляра полетели обжигающие брызги, он наклонился над трупом, вырвал из горла кинжал, беспокойно прислушался и, не обнаружив ничего, нарушающего тишину вечернего леса, раздел убитого и облачился в его одежду.

Кожаный доспех, сапоги и шапка Метагая были велики Ходыне, но гусляр надеялся, что в сумеречной мгле торки не разглядят его как следует.

Наполнив кувшин водой, он, стараясь унять дрожь в руках и отчаянный стук сердца, пошёл прямо к костру.

Конечно, мог Ходына и не кричать совой, но тогда вышло бы, что ударил он врага в спину, сзади, а это никак не устраивало гусляра. Подумалось ему, что Велемир ни за что не стал бы нападать на врага со спины, не упредив его, а потому раз взялся он мстить за гибель товарища, то должен был, хотел он того или нет, встретить ворога лицом к лицу.

Будучи немного даже горд одержанной победой над великаном Метагаем, Ходына подошёл к костру так, что оказался в тени, сел рядом с толстым торком и молча протянул ему кувшин.

– Хватит хмуриться, Метагай! – рассмеялся торок, принимая кувшин. – Боярин щедро тебя наградит. Радуйся: полонили девку.

«Что ещё за боярин такой?» – подумал Ходына, но тотчас же отбросил мысль о нём. Не время было рассуждать, время – действовать.

Он резко вскочил на ноги, левой рукой зажал торку рот, а правой в то же мгновение ударил его кинжалом в шею. Тяжело, как мешок, торок рухнул на землю, что-то прохрипел неразборчивое в предсмертной агонии, дёрнулся и застыл, устремив ничего не видевшие уже остекленевшие глаза на пламя костра.

Ходына разрезал кинжалом ремни на ногах и руках лежащей в беспамятстве Марии, осторожно взял её на руки и, поминутно оглядываясь, понёс в лес.

Сердце радостно забилось у гусляра в груди, когда увидел он верного своего коня, привязанного к дереву.

– Ну, дружок, послужи мне. – Он ласково потрепал скакуна по холке. – Мчи галопом чрез чащу.

Усадив Марию на землю и омыв её лицо водой, он, наконец, привёл девушку в чувство.

– Марьюшка, не бойся, се я, Ходына, друг твой, – шёпотом вымолвил он. – Ты молчи, не говори ничего. Вот конь-коняка мой, унесёт он нас в пущу лесную, от поганых далече, спасёт от смерти лютой. Садись, садись предо мною.

Мария, так ничего ещё не понявшая, послушно села в седло, прижалась спиной к гусляру, а Ходына, взяв в руки поводья, погнал коня вдаль от дороги, столь несчастной для девушки и её возлюбленного.