Глава 34

Миновав Белгород, путники переправились по льду через Ирпень и, подгоняя коней – верных своих товарищей, коим доверялись всецело, – по заснеженному шляху быстро продвигались на заход. Густые леса Поднепровья, в которых отроки чувствовали себя по-домашнему спокойно и уютно, сменились степью, где каждый шаг сопряжён был со смертельной опасностью. Как знать, может, за высоким холмом или в глубокой, поросшей кустарником балке прячутся жадные до чужого добра половцы с калёными стрелами и арканами наготове?

Мирослав Нажир, не скрывая тревоги, то и дело высылал вперёд сторожу из семи – десяти воинов. В сторожу неизменно выезжал Велемир, иногда с ним отправлялся и Олекса, которому каждый раз с жаром приходилось доказывать боярину, что он хоть ещё и неопытен в ратном деле, но не уступает другим в силе и ловкости.

То ли помогли страстные молитвы Мирослава Нажира, то ли свирепый буран в степи, то ли бдительность сторожей, но посольский поезд благополучно, без затруднений и потерь, спустя несколько дней добрался до Межибожья – небольшого городка, раскинувшегося на низком берегу Южного Буга.

По обе стороны дороги близ Межибожья простирались топкие болота. Пригревало солнце, снег уже начинал таять, и двигаться дальше приходилось всё медленнее.

Достигнув берега Буга, Мирослав велел отрокам расставить шатры и вежи и учинить на два дня привал. Боярин был рад тому, что самая опасная часть пути осталась у них за спиной. За Межибожьем располагались земли Ростиславичей, которые конечно же не посмеют ничего сделать против послов Владимира Мономаха, ибо Владимир всегда защищал этих князей от гнёта Святополка и киевских бояр. Мирослав припомнил одно не такое уж давнее событие. Когда несколько лет тому назад князь Владимир был на полюдье в северных своих областях и ехал однажды берегом Волги, его внезапно настигли гонцы от Святополка и Святославичей – Давида и Олега.

– Пойдём, князь, на Ростиславичей, сгоним их с Теребовли, – убеждали послы.

Владимир ответил им так: «Могу ли я клятву преступить? Ведь клялись мы в Любече на кресте святом, говорили: “Каждый да держе вотчину свою”. И сей крест честной целовали».

Обиженные и обозлённые отказом гонцы уехали ни с чем, сердито бросив на прощанье: «А коли не пойдёшь с нами, то отныне мы сами по себе будем, а ты – сам по себе».

Тогда Святополк и Святославичи не решились на войну без поддержки Мономаха, а после уже и не предпринимали новых на них походов. В этом видели братья Володарь и Василько заслугу Владимира – он не давал разгореться пожару междоусобья и удерживал Святополка от нападений на Свиноград и Теребовлю. Многострадальная земля бужан и белых хорватов благодаря усилиям мудрого и дальновидного переяславского князя получила ряд лет мира…

Буг был ещё окован льдом, но боярин боялся переправляться через реку на конях, не зная брода. В это время лёд, как правило, становился уже хрупок, и можно было по неосторожности провалиться в холодную речную воду, потеряв и голову, и обозы с товарами.

– Проводника надобно сыскать, дабы по броду провёл, – говорил Мирослав, в озабоченности теребя перстами свою холёную, начинающую седеть бороду.

По его наказу Велемир отправился в Межибожье искать надёжного человека, на которого можно было бы положиться при переправе, Олекса же с Ходыной маялись от безделья у костра, глядя, как вздымается ввысь всепожирающее пламя.

– Вот погляди, Олекса, – указал Ходына на реку. – Как будто малая речка, узенькая, вроде какой-нибудь там Альты, Желани али Судомири. И не поверишь, что се – Буг. Сотни вёрст впереди у сей реки, сотни притоков. Река ведь яко жизнь человечья. Какая – короткая, какая – долгая. Бугу выпала жизнь долгая, счастлив он, бурлит от радости, кипит в вешнюю пору и всё несёт, несёт воды свои к Чермному морю.

– Чудной ты, Ходына, – засмеялся Олекса. – О рецах баишь, будто о живых.

– Да они и есть живые. То сейчас, подо льдом, кажется, что мёртвые. Весна настанет – сам узришь. К тому же все реки разные. Вот, к примеру, Днепр. Река добрая, могучая, яко великан-храбр. Волхов – бурный, непокорный, течёт, куда ему вздумается – то в одну сторону, то в другую. Двина – холодная, стойно северная красавица. Припять – ленивая, коварная, с болотами по берегам. Стугна – злая. Хошь, спою?

За разговорами Олекса и Ходына не заметили, как наступил вечер, стемнело и над берегом Буга воцарилась ничем не нарушаемая тишина. Отроки разбрелись по вежам, и, кроме двоих друзей, никто не сидел у костров.

С одного из возков, доверху заполненного соломой, внезапно донёсся негромкий шорох.

– Верно, мышь какая завелась в соломе, – предположил Олекса, но Ходына вдруг выразительно поднёс палец к устам, поднялся и, ухватив друга за руку, потянул его за собой.

Неслышно ступая, они подкрались к возку. Ходына осторожно разгрёб солому, и перед изумлённым Олексой возникли освещаемые светом костра чьи-то ноги в лаптях.

– Вот и мышь тебе, – громко сказал Ходына. – А ну, вставай!

Ноги тотчас скрылись в соломе, раздался снова шорох, и через несколько мгновений из соломы высунулась большая круглая голова с редкими, коротко остриженными волосами. Человек испуганно хлопал выпученными глазами и беспрерывно икал, видимо, от страха.

– Вылазь, вылазь, – с насмешливой улыбкой сказал ему Ходына и пояснил Олексе: – Видать, беглый.

Неизвестный послушно спрыгнул с возка и, понурив голову, весь дрожа, встал в полный рост перед Ходыной.

Это был невысокий щуплый мужичонка лет тридцати пяти или чуть менее, одетый в рваный тулуп и лапти. Худое измождённое лицо его со впалыми щеками и синяками под глазами говорило о перенесённых невзгодах.

Тонким слабым голосом, чуть не плача, мужичонка истошно завопил:

– Други, христиане добрые, не губите, не губите! Христа ради, не губите!

Он рухнул перед Олексой и Ходыной на колени и уткнулся лицом в снег.

– А ну, встань! – прикрикнул на него Олекса. – Сказывай, кто таков и почто в обозе нашем прятался!

Мужичонка, всхлипывая и размазывая по щекам текущие из глаз слёзы, быстро, скороговоркой залепетал:

– Редькой меня кличут. Закуп я боярина Путяты Вышатича. Жили мы ранее, как все вольные людины, вервью, рожь сеяли, скотину растили, да единожды пришли на нашу голову поганые сыроядцы, выжгли все посевы, скот угнали, многих из нашего села в полон увели. Я тогда в хлеву схоронился, вот и не сыскали меня вороги окаянные. А после – куда денешься – пришёл к боярину Путяте, бухнулся в ноги: помогай, мол, родимый! Ну, дал боярин купу, сделал закупом своим, велел отрабатывать на ролье его. А резы нынче таковы, что и не расплатишься. Уж чего токмо не было – и на правёж водили, кнутом стегали до полусмерти, и хлеб последний тиуны проклятые отбирали! Не вынес я притеснений, убежал от боярина. Проведал, посольство в Угрию едет. Ну, я и порешил: пристану к вам неприметно. Авось не прогоните. Слыхал, у угров много наших живёт, да и порядки там получше, чем на Руси. Об одном мыслю: не выдавайте меня боярину Путяте. Он меня холопом сделает, а то и сгубит вовсе! Ради Христа, не выдавайте, люди добрые!

– Пойду к боярину Мирославу, – прервав мольбы и сетования незнакомца, сказал Олекса. – Он пущай и решает, как с сим человеком быти.

Молодец поспешил к боярскому шатру, растолкал дремавших у порога гридней и велел немедля разбудить Мирослава.

Лениво продирая заспанные глаза и недовольно ворча, боярин нехотя выслушал взволнованного Олексу.

– Закуп беглый, от Путяты, пристал к нам. В возке в соломе нашли мы его!

Мирослав зевнул и, махнув рукой, вымолвил:

– Не ловить беглецов еду, но посольство править. Пущай остаётся у нас сей закуп. Боярин сам виновен, что от него бегут. Не мне его глупости исправлять. Ступай-ка спать, Олекса. Ну их всех!

Уже было лёг снова боярин, повернулся на бок, но вдруг вскочил, стукнул себя по лбу и крикнул Олексе:

– Постой, отрок! Приведи-ка ко мне сей же час того закупа!

Олекса пожал плечами и бегом бросился к костру, у которого грелся несчастный Редька.

– Ну, пошли к боярину Мирославу! – грозно сдвинув брови, приказал отрок беглецу.

– Не, не, не пойду!!! – махая в отчаянии руками, завопил Редька. – Нечего мне тамо деять!

– Да не пугайся ты. – Олекса невольно рассмеялся. – Наш боярин – не Путята, выдавать тебя не станет. Он так сказал: «Не беглых ловить сюда послан».

– Знаю я их. Все бояре одним миром мазаны. Путяте не отдаст, так себе в холопы заберёт, – сокрушённо покачал головой Редька.

– Иди, друже, к боярину. Иначе осерчает, тогда и в самом деле худо тебе будет, – стал уговаривать его Ходына. – Ну, ступай, с Богом.

Потерянный, с отрешённым видом, Редька нехотя приплёлся, сопровождаемый Олексой и гриднями, в шатёр Мирослава.

Боярин пристально окинул беглого с ног до головы, усмехнулся и спросил:

– Как звать тебя?

– Редькой кличут.

– Крестильное имя какое?!

– Филиппом нарекли.

– Ну так вот, Филипп Редька. Ведаешь ли, где на реке здесь брод?

– Да пред вами, возле стана, светлый боярин.

– Заутре поведёшь нас. Проведёшь – стало быть, останешься с нами, в угры поедешь, нет – Путяте выдам. Ступай.

– Да я… Я завсегда… Мне что… Столько ходил, – говорил обрадованный Редька срывающимся голосом и, пятясь к выходу, отвешивал боярину глубокие поклоны…

Утром посольство продолжило свой путь. Редька легко и быстро провёл ратников по броду – видно было, что эти места ему хорошо знакомы. Лёд, вопреки опасениям Мирослава Нажира, оказался достаточно крепким. Лишь однажды обоз со скарбом, уже у самого берега, провалился одним углом в воду, но отроки без особого труда вытащили его на твёрдое место.

За Бугом потянулась холмистая Подолия с глубоко изрезанными берегами бесчисленных маленьких речек. Тёплый вешний ветер обдувал лица путников, пригревало ласковое солнышко. Ярко искрился под его лучами ещё покрывавший склоны холмов снег.

Путь здесь был не из приятных – то слева, то справа от дороги зияли глубокие ущелья, темнели обрывы, сурово и мрачно высились меж деревьями скалы, на которых, такие же суровые и мрачные, виднелись укреплённые городки. Чуть не каждый час попадались на пути полуразрушенные нищие деревни и сёла. Жители их, завидев издали оружных всадников, в ужасе разбегались.

– Что поделать, – со вздохом говорил Мирослав Нажир своим спутникам. – Война в здешних местах – главный пахарь. Смерть – главный косарь. Вот и бегут люди в страхе. Довели, нечего сказать, князи наши землю! Гляньте окрест – запустенье, поля травой да ковылём поросли. Сколь народу сгибло – жуть!

…На четвёртый день пути Мирослава радушно принимал в Теребовле несчастный слепец Василько, который носил на лице золотистую повязку-луду, закрывающую страшные пустые глазницы. Затем был ещё более радушный приём у другого Ростиславича – Володаря – в неприступном, окружённом крепкими стенами Перемышле. Здесь Мономаховых посланцев оглушил праздничный звон литавр и барабанный бой. Изумлённые разноцветными кафтанами княжеских приближённых и их шумными приветствиями, отроки и гридни недоумённо переглядывались. Только Мирослав Нажир был, казалось, готов ко всему.

Володарь, облачённый в красный кафтан с прошвой в три ряда, с широким поясом, в синей шапке с собольей опушкой, сафьяновых востроносых сапогах со златыми боднями, корзне с серебряной фибулой у правого плеча, выехал навстречу посольству верхом на статном вороном коне.

– Ого, во злате весь! – шепнул на ухо Олексе Ходына. – Эко разоделся.

– Видать, дружбы нашей ищет, – ответил так же тихо Олекса.

– Рад зреть посольство славного князя Владимира! – торжественно, громким голосом изрёк Володарь.

Был он высок ростом, светлолиц, карие глаза его под чёрными изогнутыми бровями смотрели упрямо и жёстко.

«Такой убьёт – и не задумается», – подумал Олекса, вспомнив слышанный им когда-то рассказ Мстислава об убиении Володарем двух волынских бояр и о бесчинствах его дружинников в городке Всеволоже.

В честь посольства Володарь учинил роскошный пир и всё говорил, чтоб чувствовали себя переяславцы в его волостях как дома, ибо князя Владимира почитает он, яко отца и старшего брата своего.

«Ага, а с Боняком Шелудивым сговор имел?!» – думал с презрением Олекса. Нет, Володарь явно был ему не по душе, немногим менее, чем коварный Святополк. Такой, казалось отроку, не остановится ни перед чем ради свершения своих далеко идущих замыслов.

После утомительного пира Олекса, Велемир и Ходына поднялись на городскую стену. Крепкая дубовая твердыня с округлыми башнями грозно темнела на фоне вечернего сумеречного неба. Багряной полосой отливала на западе угасающая заря. На холмах в синеватой мгле угадывались очертания мазанок и изб посада. Вдоль извивающегося тугой петлёй шляха тянулись ремесленные слободы и многочисленные соляные склады. Внизу, у подножия стены, в закатных лучах струился змейкой быстрый Сан.

Друзья взошли по винтовой лестнице на ближнюю из двух огромных башен и остановились на окаймлённой толстыми брёвнами площадке широкого заборола.

– Надёжная крепостца у князя Володаря, – похвалил перемышльскую твердыню Велемир. – В такой и запасов на случай осады завсегда хватит, и огонь не возьмёт, да и не подступится никакой ворог. И туры осадные не подвести толком, и ворота крепкие, железом обитые, никаким пороком не разбить.

Ходына, устало смахивая с чела пот, тихо рассмеялся:

– Оно так. Но всё ж, думается, похож Перемышль боле на гнездо разбойничье. Темно, мрачно. Поглянь: гридни кольчуг не сымают.

– Пограничье здесь, – возразил Велемир. – Кажен час ворог ударить может. Потому и стерегутся.

– Не совсем тако. Ехали мы чрез деревни да сёла пустые, сам видал. Не одни угры и ляхи в них разор чинят. И Володаревы люди руку приложили. После того как ослепили обманом Игоревич Давид со Святополком брата Володарева, Василька, бесчинства многие и лиходейства творили они на Волыни. Месть же и злоба, друже, во всяком деле советчики и помощники худые. От зла одно зло токмо деется.

– В том ты прав, – задумчиво кивнул Велемир.

Со стороны лестницы вдруг раздался шорох, в воздухе пропела стрела и ударилась о выступ стены рядом с головой Олексы. Отрок, вскрикнув от неожиданности, отскочил в сторону.

На лестнице послышались быстрые удаляющиеся шаги. Велемир не раздумывая метнулся следом, в темноту. Короткий вскрик, тяжёлый удар, глухой стон – Олекса и Ходына, схватив со стены смоляные факелы, побежали вниз по каменным ступеням. В темноте наткнулись на сломанный лук, услышали возню и хрипы за поворотом лестницы. Ходына жестом велел Олексе остановиться, но отрок отрицательно мотнул головой. Его душило мучительное чувство стыда за свой нелепый вскрик, за мгновенную слабость, за тот былой жгучий предательский страх, что огнём вполз ему в жилы. Разве можно так?! Разве мечник-воин, коего сам князь опоясал мечом, имеет право при первой же опасности предаваться страху и дрожать как осиновый листок? Ярким багрянцем горели щёки юноши.

– Эй, други! – раздался из тьмы бодрый голос Велемира. – Сюда! Посветите!

Велемир сидел верхом на каком-то хрипящем от боли и ярости человеке в чешуйчатом доспехе и шеломе-мисюрке. Лицо его покрывала стальная личина с прорезями для глаз.

– Вот он, ворог! Убить тебя, Олекса, хотел! Ну, попался топерича!

Ходына сдёрнул с головы пленника шелом с кожаным подшлемником, острым ножом разрезал завязки на затылке и резко сорвал личину.

Скуластое смуглое лицо с раскосыми глазами и короткой жиденькой бородёнкой показалось Ходыне знакомым.

– Кто таков?! – грозно вопросил, сдвинув брови, Велемир.

– Не убивай меня! Не убивай! – хрипло, с неприятным провизгом, закричал пленный.

Велемир крепким ремнём стянул ему за спиной руки и отрывисто приказал:

– Встань! И говори! Немедля! Почто друга моего убить хотел?!

– А, да ты знакомец наш! – вдруг вспомнил Ходына. – Помню, тамо, в корчме в Киеве, потешался над нами. Велемир ещё тя за дверь вышвырнул!

– Помнись, собака! – злобно прохрипел торок.

– Так почто стрелял? – повторил свой вопрос Велемир. В деснице его сверкнул обнажённый меч.

Торок испуганно отстранился и шарахнулся к стене, словно пытаясь защититься от этого необыкновенной силы юного богатыря-храбра.

– Бояре велели. Туряк и Путята. За вами скакал… Три коня загнал… По следу.

– Ах ты, зверь дикий! Ну, падаль поганая! – Не выдержав, Велемир поднял меч и бросился на торка. Олекса и Ходына порывисто схватили его за руки.

– Надо к боярину Мирославу его отвести, – предложил Олекса. – Он и порешит, как быти.

– Воистину, други. – Велемиру стало вдруг до жути стыдно. Как же можно так: поднять длань на безоружного?! Так и честь свою воинскую мог он запятнать. Спасибо верным друзьям, оберегли.

…Боярин Мирослав принял взволнованных Олексу и Велемира в сенях княжьего дворца – здесь он устроился на отдых, вняв уговорам хозяина. Ходына остался на дворе и вместе с Редькой сторожил пленника у обозов.

Набросив на плечи широкий опашень, Мирослав сбежал с крутого крыльца.

Торок, стуча зубами – то ли от холода, то ли от злобы, то ли от страха, – сидел возле разведённого у обозов костра.

– Зачем Путята и Туряк велели убить Олексу? Что он худого им содеял? – стал допытываться Мирослав.

– Не его. Им всё равно было. Лись бы убить.

– Но чтоб в Перемышле токмо?

– Да, Перемысле. Я устал, боярин. Оставь меня.

– Чтобы запятнать князя Володаря?

– Не цнаю. Думаю, так. Каназ Володарь – враг каназа Святополка, враг боярина Туряка.

Недовольно сопя и хмурясь, Мирослав отошёл от костра. Смачно сплюнув, поманил перстом Велемира.

– Пойдём, отроче. Дело есть.

Они поднялись в сени и прошли в высокую светлицу. Боярин перекрестился на образа на ставнике в красном углу и предусмотрительно запер на ключ дверь.

Начал не спеша, стараясь, как всегда, взвесить каждое сказанное слово:

– Разумеешь, Велемир, слыхал – по указке из Киева торок стрелял. Хощут тамо князя Володаря со князем Владимиром перессорить, меч меж ними ввергнуть. Скажут: Володарь приказал Олексу убить, в его городе се створилось. Мол, супротив мира с уграми Володарь идёт, с половцами снюхался, с Боняком да с Шаруканом ссылку имеет. Что, мыслишь, теперича деять нам с сим торком?

– Ну, передай его, боярин, князю Володарю.

– Нет, Велемир, нет. Не годится тако. Володарь шум подымет – на всю Русь слышно будет. Тогда наш князь Владимир со Святополком перессорятся, усобья пойдут, нахожденья ратные, одни половцы токмо рады будут. Нет, Володарю ни слова о том говорить не мочно.

– Что ж тогда? – Велемир растерянно развёл руками.

Мирослав долго молчал, глядя с тайной досадой и раздражением в бесхитростное недоумённое лицо молодого дружинника. Зря, наверное, хочет он поручить ему это щекотливое дело. Наконец, решившись, боярин единым духом выпалил:

– Торчина надо убить. Тихо, неприметно. И труп в ров бросить. А ещё лучше – прямо в Сан.

Велемир в изумлении вскочил, выпрямился во весь рост. Овладело им вмиг чувство гадливости, словно прикоснулся он к чему-то грязному и мерзкому и весь пропитался какой-то гнилью и вонью.

– Ошибся ты, боярин, – сурово и твёрдо промолвил он. – Не палач я, не убивец, не разбойник какой! Дружинник я княжой! Вот еже б в честном бою, на поединке – тогда иной разговор! А тако, втихую, безоружного?! Ну нет! Иного ищи охотника!

– Друга твоего убить он хотел, – привёл последний довод Мирослав.

– Бог охранил Олексу от стрелы предательской. – В голосе Велемира слышался презрительный холодок. – Нет, боярин. Не проси меня. Никому о толковне нашей и слова не скажу, да токмо – противно се!

Он поморщился и отступил к двери.

– Что ж, ступай. – Мирослав отомкнул тяжёлый засов. – Жаль, друже, жаль.

В глазах его, когда смотрел в спину уходящего молодца, полыхнули искорки гнева.

«Ему бы оставаться всюду чистеньким, как агнец! Честь, поединок! Тьфу! Пожил бы с моё, послужил бы сперва. Тогда б понял, что не прописные истины единые в основе бытия лежат. Жизнь куда сложней и запутанней».

Боярин тяжело вздохнул и грустно усмехнулся.

А ведь когда-то и он хотел быть таким (и был!) – честным, открытым, храбрым, простодушным. А теперь! Сколько грехов тяготит душу! Сколько тайных дел створил он!

Встав на колени перед иконами, Мирослав стал отбивать поклоны и читать молитву.

…Наутро пленного торка нашли мёртвым. В груди его торчал острый длинный кинжал. Челядинцы Мирослава торопливо сунули труп в возок и забросали сверху соломой. Воз неприметно вывезли за город и бросили в реку. В скором времени о происшествии забыли, только Велемир ходил весь день задумчивый и хмурился, ничего не отвечая на настойчивые расспросы Ходыны и Олексы.

Вспомнился ему давний разговор с незабвенной красавицей Марией. Тогда он отбросил в сторону, заглушил, постарался утопить в себе нарождающееся чувство к ней, посчитал недостойным для себя пользоваться её добротой, долг перед князем и товарищами всегда был и оставался для него выше всего прочего. Первое сомнение заронил ему в душу Ходына во время того жаркого спора в переяславской корчме. А теперь вот боярин Мирослав недостойным своим предложением словно открыл ему глаза на мир. Ради чего бился он с врагами, получал раны, рисковал жизнью? Чтобы сгубить потом по княжьему или боярскому повеленью свою душу, створив грех? Рубиться в жаркой сече, пасть, положить голову за други своя, за землю Русскую – да, на это он был готов, но чтоб вот так, подло, убивать безоружного?!

И подумалось: может, зря отказал он Марии, зря торопился в Переяславль к Владимиру, зря едет и сейчас в неведомую Угрию?

«Как воротимся, поеду к ней, увижусь, паду на колени, вымолю прощенье. И из дружины уйду тогда», – решил Велемир.

Он ни с кем не поделился своими мыслями и только Ходыне думал при случае рассказать о своей зазнобе. Один Ходына поймёт и одобрит его выбор.