Глава 29

Прекрасны бывают ночи на Днепре, когда вырывается из-за туч полная луна и тусклые серебряные её лучи падают на величавую речную гладь, выхватывая из кромешной темноты или берег с маленькой водяной мельницей, или участок густой берёзовой рощицы, или длинную песчаную косу, или речную излучину с утлыми рыбачьими лодчонками у пристани. Хорошо видно в такие ночи, как плывут по небу, словно корабли по реке, облака; свет луны то меркнет, то вновь льётся на землю серебристым мерным потоком, и, как зачарованный, смотрит человек на эту прекрасную ночную картину, на эту прелесть, которую и словами-то описать трудно – такое можно только созерцать. И Велемир, сидя на крыльце у врат Марьиного дома, с жадностью впитывал в себя глазами великолепные картины днепровской ночи, забывая на долгие часы обо всём ином, пребывая в состоянии некоего сладостного оцепенения.

Он уже почти выздоровел, даже ездил верхом, раны его, поддавшись целебным мазям и заботливым рукам боярской дочери, которая часто сама ухаживала за ним с неизменной улыбкой на розовых губах, затянулись, и уже можно было бы, наверное, молодцу и покинуть гостеприимный дом, но отчего-то не торопился Велемир в Переяславль. Некая сила, не до конца понятая даже им самим, удерживала его здесь, возле Марии, не давая ему вот так просто собраться и уехать. Да и сама боярышня нет-нет да и заводила разговор:

– Оставайся у нас, добр молодец. Куда спешить тебе, куда мчаться?

Серые Марьины глаза полны были вовсе не жалости к пострадавшему в неравном бою воину и даже не благосклонности к нему, но глубокой нежности, порой даже и восхищения. Особенно выразительно взглядывала на Велемира юная боярышня, чуть зардевшись от смущения, как раз в длинные лунные ночи, когда почти неизменно усаживалась рядом с молодцем на узенькой деревянной скамейке у ворот, украдкой посматривала на него и надувала с обидой губки, видя, что Велемир не отрывает взора от освещаемого луной речного берега, а её словно бы и не замечает. Запал в душу девице Велемир, помнила Мария про его отчаянную схватку с торками на лесной опушке, и в воображении её Велемир становился богатырём, храбром навроде былинных Ильи Муравленина или Добрыни. Иной раз жалела Мария, что не было рядом Ходыны, а иногда, наоборот, радовалась тому: уж песнетворец бы непременно заметил, какие выразительные взгляды бросает она на Велемира и, конечно, сильно бы опечалился, – девушка догадывалась, сколь сильные чувства питал он к ней. Ах, если бы и Велемир воспевал её, как Ходына! Или пусть бы даже и не воспевал, но хоть на самое короткое мгновение глянул в её сторону! А так – горячо благодарил за спасение, ставил свечки в церкви за её здравие, называл себя её другом, слугой, вечным должником и будто не замечал красноречивого блеска Марьиных глаз и румянца на её щёках.

Между тем наступил на дворе ноябрь, ночи становились холодными – уже не посидишь до рассвета на скамейке у врат, не полюбуешься красотой ночи, не послушаешь щебет птиц в дубравах, – вот тогда Велемир и решил наконец ехать.

Однажды вечером за ужином в горнице юноша как бы невзначай завёл разговор:

– Хладно вельми стало, боярышня. Уж зима почти на дворе.

– Пора бы. Всему время своё, – отозвалась тотчас Мария, а Велемир, продолжая свою мысль, молвил так:

– Загостился я у тебя. Куда ж боле? С Божьей помощью раны тяжкие мои зарубцевались, косточки срослись. Настал час отъезжать мне ко князю Владимиру, в Переяславль. Ходына, верно, всё ему рассказал. Ведь не дело, когда дружинник княжой неделями на печи хоронится заместо того, чтоб службу нести.

– Куда ж ехать тебе нынче? Сам речёшь, хладно. – Мария огорчённо вздохнула. – Переживёт князь твой, подождёт ещё малость. Ведает же: поранен ты.

– Нет, боярышня, – твёрдо возразил молодец. – Нету мне чести отдыхать здесь у тебя в хоромах, когда товарищи мои ратные с погаными али с иными ворогами бьются, животы кладут, княжьи порученья исполняют. Да и худо подумают.

Щёки девушки вспыхнули ярким багрянцем, тонкие розовые уста её задрожали – казалось, она вот-вот расплачется.

Наконец, одолев с немалым трудом смущение и гордость, Мария тихо сказала:

– Люб ты мне, Велемир, скрывать не буду. Не ведаю, почто торопишься ты в Переяславль. Может, зазноба там у тебя какая, может, ещё кто. Один раз спас тебя Господь чудом от смерти лютой. Тут бы тебе и одуматься, а ты опять в пекло лезешь, голову буйную свою под меч булатный кладёшь. Погляди на меня! – Она повысила голос, видя, что Велемир снова собирается возразить. – Дщерь я любимая у батюшки, боярина Иванко. Холопов обельных за мною великое число записано, и закупов не меньше, чем у княгини иной, будет. Земли пашенной поболе, чем у любого боярина. Отчего ж тебе, молодец, со княжьей службы не уйти и мне, спасительнице своей, не послужить?!

Мария выговорила всё единым духом и, краснея от своей нежданной смелости, кротко опустила очи.

– Я, боярышня, так скажу, – изрёк Велемир. – Хоть и вельми благодарен тебе за спасенье, хоть и милость твою к себе вижу, да токмо не по мне в безделье дни проводить. Уж лучше в сече жаркой смерть принять от меча вражьего, нежели на перинах боярских в слабости и немощи лежать. Извини за слова сии дерзкие.

– Иная бы, молодец, в поруб тебя бросила за слова сии. Но не стану я лиха тебе чинить. Ибо, видать, не удержишь тебя тут никакой силой. Ступай, и да поможет тебе Господь.

Мария вдруг разрыдалась, закрыв лицо руками.

– Что ты, что ты, Марьюшка! – невольно сорвалось с уст Велемира.

Он вскочил с лавки, подбежал к ней, поднял за плечи и, сам не сознавая до конца, что делает, в порыве внезапно нахлынувшего восхищения расцеловал обомлевшую красавицу в щёки. Мария вспыхнула на миг, но затем слабо улыбнулась и шёпотом промолвила:

– Давай завтра поутру, пред расставаньем, крестами нательными обменяемся. Яко брат и сестра станем отныне. И молю тебя: как токмо сможешь, шли мне грамоты али сам приезжай. Вельми рада тебе буду.

…Рано утром Велемир тронулся в путь. Мария стояла у окна, долго смотрела ему вслед, молча плакала и думала с горечью, что, наверное, потеряла его навсегда.