Глава 28

Ходына въехал в Переяславль через древние Княжеские ворота – это были главные, парадные ворота города, через которые всегда ездили князья, воеводы, бояре.

Перед воротами по левую руку от дороги вдоль глубокого яруга тянулись гончарские слободы. Ремесленникам-гончарам уже тесновато было за валами и каменными стенами крепости, и они отыскали для себя место на вольном просторе. Окольный град рос с каждым годом, несмотря на постоянную опасность набегов свирепых половцев. Правда, теперь, после разгрома на Молочной, поганые попритихли, не было пока слышно об их новых нападениях на Русскую землю.

По соседству с гончарскими слободами располагались кузницы, а также многочисленные хижины ремесленников-иудеев и иудейское кладбище.

Иудеи в основном перебрались в Киев и иные города Южной Руси из Германии, но были и иудеи крымские, предки которых жили ранее в Херсонесе, Тмутаракани, Корчеве, Суроже, вели там торговлю, занимались ремеслом. Люди эти, покинувшие некогда свою прародину – Палестину, во все времена предпочитали заниматься ремеслом или торговлей, нежели земледелием. Ведь земледелец привязан к земле, он словно прирастал к ней, никуда от неё ему было не уйти, не деться – его кабалили сильные мира сего.

Такая доля – не для иудеев, живущих в чужой по сути стране, рядом с чужими людьми, с иной верой. Не раз случалось, что правители страны, где довелось им поселиться, обвиняли их в ереси, в богохульстве – тогда успевай только уносить ноги в иные края.

Множество иудеев обрело своё пристанище в Крыму да на Нижней Волге, в древней стране хазар. Было время – и были иудеи могущественны: весь каганат, которому и Русь, и многие другие земли платили дань, оказался под их властью. Но вот пала под ударами русов хазарская держава, причерноморские степи заняли дикие половцы, закрепились в Крыму старые враги иудеев – ромеи, торговые пути, ведущие из Руси и других северных стран в Константинополь и Тавриду, обезлюдели, и пришлось купцам и ремесленникам покидать насиженные места. Иначе ограбят, отберут последнее добро, убьют!

Так и осели хазарские иудеи на Руси и в сопредельных с ней землях. Всё чаще можно было видеть иудейских купцов на дорогах Европы, всё чаще звучала на базарах иудейская речь, всё чаще встречались повсюду изделия с клеймами иудеев-мастеров.

Несколько богатых иудейских семей пользовались особым покровительством великого киевского князя Святополка. Через этих богатеев, ставших в неурожайные годы ростовщиками, давали князь и его ближние бояре деньги в рост, закабаляя всё больше и больше чёрного люда. Ростовщики брали с бедняков огромные резы – проценты, потому и ненавидели их жители стольного лютой ненавистью.

…Впрочем, на иудеях лишь на какие-то мгновения задержались мысли гусляра – ему надо было обдумать предстоящий разговор с князем. Оставив в стороне пристань, у которой качались на речных волнах ладьи-насады, Ходына остановил коня возле церкви Воздвижения Креста, спешился и, как полагалось по обычаю, зашёл помолиться и поблагодарить Всевышнего, что оберёг его в дороге от бед. Затем он продолжил свой путь и через Княжеские ворота с надвратной церковью въехал во внутренний княжеский город. Здесь, за каменными стенами детинца, кипела совсем иная, непохожая на подольскую, жизнь – всё тут выглядело важным, степенным, значительным, словно это была какая-то другая страна, и люди здесь были иные – они смотрели на Ходыну вроде бы с неким недоумением и даже с пренебрежением – слишком уж невзрачной была пыльная поношенная серая свита гусляра.

Ходыне стало как-то не по себе, но он постарался отогнать неприятные мысли. В конце концов, не для того послан он сюда, чтоб ловить взоры всех встречных.

При виде огромного княжеского дворца с крутым каменным крыльцом и высокими теремными башнями гусляр снова спешился и, ведя в поводу коня, подошёл к двум стражам с копьями в руках, которые, подозрительно оглядев его с ног до головы, с явной неохотой позвали-таки старшего. Начальник дворцовой стражи, надменный боярин в горлатной шапке и в опашне, хмуро выслушал Ходыну и повёл его к князю.

Просторные сени на подклете, длинные переходы, тёмные лестницы, залы с украшенными майоликовыми щитами и старинными тяжёлыми мечами стенами проплывали перед глазами Ходыны величественно и важно. Он почувствовал, что очутился в совершенно необычном, незнакомом ему доселе мире, где всё было чужим, странным, далёким, и в душе его возникло вдруг желание убежать отсюда подальше, вырваться из тесных каменных стен, из этого плена на вольный простор, сесть где-нибудь на берегу реки и ударить по струнам…

«А как же Боян? – подумал Ходына. – Ужель всю жизнь токмо и сиживал здесь, в палатах княжьих, и чудные песни свои слагал на скамьях сих, парчою обитых? Ужель не рвалась душа его из сих хором?! Что обретал он тут?»

Дворский ввёл гусляра в просторную светлую горницу, посреди которой стоял огромный дубовый стол, а за ним восседали князь Владимир и боярин Мирослав Нажир, один из самых доверенных княжьих мужей.

Ходына сорвал с головы шапку и отвесил Владимиру глубокий поклон, коснувшись ладонью пола.

– Здрав будь, княже Владимир. И тебе, боярин, здоровья доброго, – промолвил он.

– Ну, здравствуй, здравствуй, песнетворец! – ответил ему с мягкой улыбкой князь. – Сказывай, каким ветром тебя к нам занесло. Что-то после того пира, на коем пел ты о битве с погаными, не видать тебя было, не слыхать. Часом, не беда ль какая тебя постигла? Да ты садись, Ходына. В ногах ведь, как люди бают, правды не отыщешь.

– Нет, княже, бед никоих со мною не створилось, слава Христу. С иным к тебе делом. Вернее сказать, не с делом даже. Поручил мне дружинник твой Велемир весть передать.

Далее Ходына подробно рассказал обо всём услышанном от Велемира. По челу Владимира пробежали глубокие складки. В палате воцарилось на короткое время тягостное глубокое молчание. Но вот князь тяжело поднялся с лавки и тихо сказал:

– Вот что, Ходына. О том, что ты тут сейчас баил, никому ни слова. Лучше вовсе забудь. Не твоего ума дело се. Ступай. А мы с боярином думу думать будем. Одно повеленье моё: из Переяславля никуда покуда не выезжай. Ибо, час настанет, призову тебя.

Ходына молча пожал плечами, снова поклонился князю и боярину до земли и постарался поскорее покинуть этот столь не по нраву пришедшийся ему дворец…

– Ну вот, боярин, – обратился Владимир к Мирославу, едва Ходына вышел за дверь, – ведаешь теперь, каков Святополк. За нашею спиною со Глебом мириться вздумал. Нечего сказать, хорош братец!

– Надобно, княже, довести до Святославичей да до Давида Полоцкого о деяниях сих, – молвил старый боярин. – Соберём рати да двинем на Киев. Прогоним Святополка с великого стола.

– Хватит глупости болтать! – сердито перебил его князь. – Не для того, боярин, десять лет я Русь супротив поганых подымал, чтоб теперь снова к старому воротиться! Мало крамол было промеж князьями?! Мало крови безвинной христианской лилось?! А поганые били нас розно и радовались тому, что меж нами рати! Кому на пользу, вопрошу, котора со Святополком будет?! Да поганым же! Снова пойдут Боняк с Шаруканом на землю нашу, снова запылают дома, нивы опустеют, снова погонят на рынки невольничьи людинов киевских и переяславских. Нет, со Святополком мир сейчас надобен. А Глеб Меньский – птица невелика.

– Как же быти? Что делать нам? – недоумённо развёл руками Мирослав Нажир.

– Святополк-то, видать, лукавей нас, обо всём заранее промыслил. – Владимир в задумчивости огладил ладонью седеющую бороду. – Ему мир сей надобен, дабы руки на Волыни развязать себе. Снова станет с Коломаном Угорским да с Болеславом Польским сговариваться, как бы Ростиславичей поприжать, градами Червенскими да путями торговыми овладеть. Ростиславичи для него – яко кость в горле. А коли, не доведи Господь, займёт Галич с Перемышлем, опять на Новгород косо глядеть почнёт, обмена требовать. Трудно будет тогда в степь его понудить идти. Отмахнётся, выдумает отговорку. Правда, ныне мир у Святополка с Володарем. Ромеи из свиты княгини Варвары Комниной, жены Святополковой, здесь поработали. Володарь же – давний друг ромеев. Дочь его Ирина за одним из братьев Варвары замужем. Вот и старается княгиня сия для родителя и брата. Но долго ли мир сей продержится, Бог весть. Путята с Туряком, имею сведения, сговаривают Святополка на Теребовлю и Галич идти. А поганые, боярин, меж тем вовсе ещё не биты, как многие ныне разумеют. Затаились они и ждут, когда передерутся князья русские. Слыхал, небось, что Боняк на Роси объявился. Далеко он на сей раз не сунулся – погулял по правобережью днепровскому, поглядел, торков пограбил, да и восвояси убрался. Мыслил проверить, пойдём ли мы торкам на подмогу. А сейчас какая подмога – рати на Меньск ушли! – Князь досадливо махнул десницей и вдруг резко сменил тему разговора. – Святополку с Ростиславичами без угорской помощи не управиться. А угорский король, племянница Предслава пишет, с Венеции, с моря Ядранского очей не спускает. Так ли се, инако – не ведаю. Хощется мне, Мирослав, доподлинно о Коломановых замыслах прознать. Потому поезжай, как рать со Глебом минует, в Угрию послом. Заодно и Ходыну-гусляра с собой возьми, скажи ему: княжна Предслава, мол, по песням русским скучает. А вместе с ним и Олексу, и Велемира, как поправится, возьмёшь. Сии отроки разболтать много лишнего могут по младости да по глупости.

– Сделаю, княже! – Мирослав Нажир согласно кивал. По устам его скользила лукавая улыбка.