Глава 30
Первым отступником стал покой. Он покинул общину, вероломно бросив братьев и сестер на произвол судьбы. Ну, а свято место пусто не бывает, – взамен покоя в общине поселилось смятение.
Братья и сестры помнили, конечно, помнили, что они обязаны бороться с негативом. Что нужно гнать прочь отрицательные эмоции и мысли. Братья и сестры старались изо всех сил. Только чем больше они старались, тем очевиднее становилось: гибель Федора ни на минуту не выходит у них из головы. Мысли о смерти накрыли общину, точно плотная мутно-белесая пелена дно ущелья. Случившееся вызывало озноб и ломоту в костях, словно промозглое серое облако, в которое ты забрел и не можешь выбраться.
Как бы мы ни пытались вести себя непринужденно, как бы ни тужились улыбаться, Святослав все видел. От него не укрылся страх, плещущийся у нас в зрачках. Его было не обмануть деланым воодушевлением.
Святослав не мог отправить всех в кельи лечиться голоданием и уединением. Не мог обескровить общину. Да и не было в нашем подземелье столько келий.
Святослав поступил по-другому. Он решил выбить клин клином. Побороть страх первобытным ужасом. Победить растерянность и замешательство шоковой терапией. Перекрыть одно потрясение другим.
Он ворвался к нам в четыре утра. Ворвался и ураганом пронесся по келье. Он хлопал спящих по плечам и спинам, сбрасывал на пол одеяла и кричал:
– Просыпайтесь! Просыпайтесь! Мне было видение! Минги-Тау ниспослал мне откровение!
Когда мы, помятые и спотыкающиеся, вышли из расщелины и собрались у скал, Святослав взобрался на валун, встал на нем, широко расставив ноги, и заговорил, растягивая слова:
– Минги-Тау явил мне путь. Отец наш показал мне дорогу, которую мы должны преодолеть, чтобы познать истину. Я не знаю, что нам уготовила тропа, но уверен, что, пройдя ее, мы станем светлее, мы станем чище, мы станем мудрее. Вперед, братья и сестры!
Святослав спрыгнул с камня и бодрой пружинистой походкой зашагал вдоль скал. Толпа двинулась следом.
«Бее-е», – послышалось справа от меня. Что-то мягкое и теплое коснулось руки. Я повернула голову и увидела, что вокруг полно овец. Меня окружила отара с грязными свалявшимися шкурами, глупыми валенкообразными мордами и безучастными желтыми глазами.
«Они меня затопчут. Сейчас они меня затолкают, сметут и затопчут. Бежать некуда. С одной стороны скалы, с другой – овцы».
Мелькнувшая искрой от костра мысль прогнала остатки сна, заставила зажмуриться и втянуть голову в плечи. И тут же я ощутила сильный толчок в бок.
– Амина, чего встала на дороге?
Я открыла глаза.
Ни одной овцы. Лишь братья и сестры, бредущие в утренней полутьме вдоль скал.
Привиделось. Померещилось во мраке.
Путь казался бесконечным. Уже давно рассвело, миновало время завтрака, а мы то пересекали плоскогорья с пышной зеленью, то с трудом поднимались в гору по сыпучему скользкому гравию, то скакали с валуна на валун, перебираясь на противоположный берег речушек, то продирались через двухметровые заросли.
Святослав неутомимо шагал перед толпой, устремив взгляд к горизонту. Братья и сестры тащились за ним, спотыкаясь, едва волоча ноги, не отрывая глаз от земли.
Мы устали.
Мы страдали от голода и жажды.
Мы следовали за Святославом в оглушающем молчании.
Братья и сестры немного оживились, когда вышли на гребень, откуда открылась панорама грандиозного скалистого хребта.
А потом… потом нам пришлось преодолеть нависающую над глубоким обрывом горную полку, и страх окончательно вытеснил мысли о еде, воде и усталости. Вытеснил и не дал им вернуться, потому что, когда полка закончилась и мы ступили на широкую площадку, Святослав приказал нам войти в арку, чернеющую на теле скалы застарелой раной.
Из арки тянуло сыростью. Промозглой сыростью, холодом и опасностью.
Мужчины зажгли несколько факелов, и мы вошли в пещеру.
Почти сразу перед глазами предстал широкий зал, из которого в разные стороны расходились ветки лабиринта.
Святослав уверенно зашагал к одному из коридоров. Мы последовали за ним.
Я гадала: «Куда ведет этот извилистый ход? Что мы найдем в конце пути? Вдруг Минги-Тау решил даровать нам сокровища? Ну а что? Отец наш видит, как тяжело мы трудимся, чтобы поддерживать существование общины. Почему бы ему не открыть Святославу, где спрятан клад? Тем более что тут, в пещере, воздух пахнет древностью и тайнами, уходящими корнями в глубь веков».
Будто бы прочитав мои мысли, гуру объявил, что собирается рассказать нам историю, которая однажды случилась в этих краях. Святослав говорил так громко и торжественно, что от его голоса дрожало пламя факелов:
– Много лет тому назад пастух, житель здешних мест, обнаружил яму, а в ней – дверь. За дверью оказалось хранилище с золотыми и серебряными вещицами. Помимо сокровищ в подземелье лежали кости – человеческие кости и черепа. Пастух набил золотом и серебром карманы, напихал драгоценностей за пазуху, чтобы унести все это в свою деревню. Пока он карабкался, выбираясь из ямы, слышал шепот: «Оставь вещи, закрой двери, забудь обо всем, не рассказывай никому об этом месте…» Пастух решил, что шепот ему пригрезился. Мужчина примчался в деревню и рассказал о сокровищнице друзьям. Той же ночью они вместе вернулись к яме и забрали все богатства, которые там были. Минуло три дня, а на четвертый пастух, его друзья и члены их семей скоропостижно скончались. А через месяц в деревне умерло двадцать душ. Жители деревни собрали вынесенные из ямы сокровища, отнесли их обратно, засыпали яму камнями и провели на том месте богослужение. С тех пор необъяснимые смерти в тех местах прекратились. Никто теперь уже не скажет, как было на самом деле. Возможно, шепот пастуху действительно примерещился. Может быть, он вскрыл погребальный склеп, в котором покоились останки тех, кто погиб от чумы. А ведь микробы, которые вызывают чуму, или, как ее тогда величали, черную смерть, сохраняют патогенные свойства столетиями.
На меня будто бы повеяло могильным холодом. Здесь, под землей, где и без того было так зябко, словно врубили сразу десятки кондиционеров, не хотелось слышать леденящие кровь легенды.
– Видите, с интересной историей и путь короче. Вот мы и пришли.
Я остановилась и принялась в недоумении озираться. Братья и сестры делали то же самое. До этого, поглощенные рассказом Святослава, мы брели, не обращая внимания на то, что нас окружает. К тому же коридор еще не закончился. Разве цель нашего похода не в секретном месте, куда нас должен был вывести подземный ход?
И тут я разглядела «карманы» – выдолбленные в стенах углубления, гроты, заполненные костями и черепами.
«Человеческие!» – догадалась я, сделала шаг назад и вжалась в стену.
– Посмотри на его лицо. Посмотри, – зашептал мне кто-то на ухо.
Я вздрогнула и только потом сообразила, что это Захар.
С трудом отлепив взгляд от костей, белеющих в темноте углубления, я взглянула на Святослава.
Мне показалось, что в полутьме, разбавленной светом трех факелов, его глаза лучатся зеленым светом.
– Посмотри, – повторил Захар, – он наслаждается нашим страхом. Упивается! И эту историю он рассказал специально, чтобы сгустить краски. Чтобы вид костей породил в нас ужас, чтобы напугать до чертиков.
Тем временем Святослав заговорил снова. Его слова звучали еще громче и торжественнее, чем парой минут ранее.
– Минги-Тау явил мне откровение этой ночью. Он поручил мне донести до вас простую, но очень важную мысль. Жизнь – это всего лишь подготовка к будущему умиранию. Всего лишь трамплин к более высоким формам. Мы не должны бояться смерти. Не должны на нее роптать. Подружитесь с ней, пусть ее присутствие станет для вас привычным и благостным. Постигните истину: смерть ведет нас к новому уровню познания.
Я на секунду решила, что Святослав все это затеял из-за гибели Федора, но тут же прогнала эту мысль прочь. «Отец наш Минги-Тау заботится о нас, желает сделать нас сильнее и мудрее», – сказала я себе.
– Я не знал, что именно мы найдем в этом коридоре. Однако теперь я ясно вижу задумку великого Минги-Тау. Он возжелал, чтобы мы соприкоснулись со смертью, сжились с нею и открыли для себя ее суть. Ведь здесь, в тиши подземелья, нашли вечный покой наши предки. Их кости и черепа сложили в гротах согласно мощному ритуалу. Давайте коснемся усопших, приложим их черепа к груди, и может быть, они поведают нам свои секреты.
– Он псих, чокнутый, его давно пора изолировать от общества, – снова зашептал мне на ухо Захар.
– Гульнара, подойди! – позвал Святослав одну из сестер.
В коридоре установилась звенящая тишина. Спустя несколько секунд братья и сестры зашевелились, зашумели и буквально выпихнули из толпы костлявую угловатую женщину лет тридцати.
Гульнара остановилась в двух шагах от Святослава.
Я видела, как побелели ее пальцы, которыми она сжала свои предплечья. Я наблюдала, как подрагивает ее подбородок. Я, как, уверена, каждый в коридоре, радовалась, что не стою на ее месте.
– Гульнара, набери в подол костей, – приказал Святослав.
Подбородок сестры заплясал сильнее.
– Ну же!
Гульнара сделала крошечный шаг вперед.
– Мы все ждем! – прикрикнул на женщину гуру.
Когда-то в одной книге я наткнулась на описание пляски святого Витта. Я никогда не встречала кого-то, кто бы страдал этой болезнью. Теперь же, глядя на медленно тянувшиеся к гроту в стене руки Гульнары, я вдруг вспомнила о той книге и том описании. Казалось, Гульнара не в состоянии управлять собственными руками, не в силах контролировать собственные движения.
Святослав подошел к женщине вплотную, схватил ее кисти и заставил их сомкнуться вокруг черепа, лежащего почти у самого края углубления. Гуру все еще прижимал кисти Гульнары к черепу, когда она начала изрыгать нечленораздельные звуки, трястись всем телом и запрокидывать голову.
Он отпустил ее, после того как она издала нечеловеческий хриплый крик. Гульнара рухнула на пол и пугающе неестественно изогнулась. Затем она зашлась в конвульсиях, и на ее губах показалась пена.
Святослав отскочил в сторону, будто у его ног бесновалась кобра.
– Сделайте тканевый жгут! Быстро! – скомандовала сестра Лейла.
Она вырвалась из толпы, подскочила к Гульнаре, сдернула с себя через голову свитер и подложила его под голову бьющейся в припадке женщины. К тому времени Захар уже свернул жгут, оторвав для него кусок ткани от полы своей рубашки. Вместе с Лейлой они засунули жгут в приоткрытый рот Гульнары и повернули ее голову набок.
Все это заняло считаные секунды, но в тот момент мне мерещилось, что я в нескончаемом сне – в кошмаре, который длится, длится, длится… и конца ему не будет никогда.
Гульнара пришла в себя. Она смотрела сквозь нас мутным рассеянным взглядом, с трудом шевелилась. На обратном пути братьям пришлось тащить ее под руки.
Мы вернулись в общину, и жизнь потекла своим чередом. Медитации, лекции, сбор трав, заготовка хвороста, вечерние беседы у костра… Вот только ощущение, что я нахожусь в бесконечном сне и что все происходящее – покрытая туманной мглой ирреальность, так меня и не отпустило.
