Назад: II Его большая война Записки журналиста

III
Диверсанты
Записки контрразведчика

Мои записки протокольны и в них содержится абсолютная правда, за исключением выдумки и лжи, сочиненных отрицательными героями, пытающимися за всем этим скрыть истину. Я, как и журналист, не родился чекистом и не был им почти до 25 лет. Раньше, когда я смотрел фильмы и читал книги о шпионах и диверсантах, я испытывал какую-то необъяснимую злость и досаду, что через десятки лет после установления советской власти по нашей земле все еще разгуливают шпионы и диверсанты. Потом я сам смеялся над своими мыслями. Шпион теперь не ходит с пистолетом или стилетом, не таскает за пазухой взрывчатку, чтобы подорвать водокачку. Материальный ущерб на копейку имеет обратную реакцию в народе, диверсии только обостряют бдительность, вызывают чувство ненависти к тем, кто поручает и вдохновляет диверсии. Современный враг более изощрен, его задача – вызвать доверие к западному миру и чувство неприязни к правительству, коммунистической партии, недоверие к их решениям. В этом и состоит самый большой ущерб, который может нанести враг нашему народу. Один из руководителей «Голоса Америки» Э. Мэррой как-то высказался по этому вопросу, даже «простое внесение сомнений в мышление людей твердо убежденных – это уже большой успех».

Позднее, когда я уже работал в органах государственной безопасности, я собственными глазами видел таких людей, которые под воздействием «конторы» Мэрроу начинали сомневаться и действовали так, как и хотели наши идейные враги. Я изучал их психологию и пытался понять, какие мотивы могли толкнуть человека на безнравственные поступки. Они не были врагами нашей Родины, они просто заблуждались и сами не замечали, как становились орудием в руках наших идейных противников. Сейчас, когда мысли и чувства оказались раскованы, люди стали говорить что думают и поступать без страха быть наказанными. С ними стало легче, эти не предадут и не продадут Родину. Они будут ворчать, ругаться по поводу устаревших порядков, нехватки товаров, продовольствия, но не клюнут на враждебную приманку. Они стали сомнительными объектами для наших идейных врагов. Раньше их негативные высказывания по поводу нашей жизни уже были радостью и надеждой для западных идеологов. Сейчас это уже ничего не значит. В экстремальной ситуации они будут бóльшими патриотами, чем неведомые молчальники.

Знал я и настоящих врагов, они приезжали в нашу страну под личиной друзей. Был один молодой священник при иностранном посольстве в Москве, который ходил в джинсах, спортивной рубашке и ковбойской шляпе. Молодой, интересный собой, разъезжал по Москве на красивой спортивной автомашине. Нет, он не заговаривал с прохожими, не рассказывал им, как прекрасно живется на Западе, не призывал их свергать Советскую власть и устанавливать «демократию». Он был хитрым и умным врагом, этот западный попик. Свою машину использовал, как приманку, как живца и ждал, пока глупая рыбешка клюнет. Он ловил на любознательности: его «мустанг» был действительно хорош, словно для этих целей создан. Соберутся пять-шесть молодых людей, смотрят, удивляются, обсуждают, а наш попик тут как тут. Садись, мол, прокачу! Хочется юноше покрасоваться в этом заморском чуде – вот и поехали! Потом зазовет домой: кофе, пиво в банках, виски, музыка, видео. Гость рад, что побывал у такого общительного хозяина, который за все время ни разу не отозвался плохо о нашей Родине, партии и правительстве, не агитировал против Советской власти. Он просто угощал, показывал журналы с девочками, одетыми и не совсем, подарил пару журнальчиков. В следующий раз молодой человек уже приходил с приятелем. Хозяин радушно встречал гостей, пересыпал свою речь анекдотами и шутками. Знал он этих анекдотов и всяческих слухов целую уйму: все-то про Василия Ивановича Чапаева, про Дзержинского, Ленина. После виски это было очень смешно и остроумно, хотелось запомнить и рассказать. А слухи – тут уж не было границ фантазии и изобретательности: то соль исчезнет, то наш космический корабль сошел с орбиты и унес в галактику экипаж космонавтов, то начался голод в Поволжье, и т. д.

Они и не замечали, как все больше и больше заглатывали наживку, а потом стали ощущать, что им тесно в нашей стране, что они хотят западной демократии…

* * *

Народу в тот день в этом популярном театре было много, да и вещь была интересной, что привлекла сюда довольно экстравагантную публику. То справа, то слева слышалась иностранная речь: были тут и англоязычники, и франкоязычники и, конечно, наши, из социалистических стран. И среди этой богатой, разноцветной, празднично одетой толпы незаметной мышкой проскользнула девушка с подкрашенными волнистыми волосами, в короткой юбке, открывавшей длинные породистые ноги, о которых пошляки говорят, что они растут прямо из плеч, и в голубой кофточке. Все это дополняла черная сумка на ремне через плечо, набитая, очевидно, всяким девичьим скарбом. Лицо у нее было косметически обработано от щек до ресниц и бровей, хотя оно вряд ли нуждалось в такой отделке. Ей было лет девятнадцать, и нежная молодая кожа сама себя прекрасно рекламировала. Приятные черты лица и скрытые темными очками глаза никак не гармонировали между собой. Но кто им, современным молодым, указ, какая там писанная мода? Есть свои мозги и неосознанная ответственность за свои поступки. Звали ее до удивления просто, как у Льва Толстого в «Воскресенье» – Катя Маслова. Она была одна здесь и почему-то слегка нервничала: подошла к одному буфету, взяла стакан фруктовой воды, сделала глоток и пошла к другому буфету, постояла в очереди, потом вышла, взяла в руки программку, повертела ее в руках, бросила на столик и вдруг, наклонив голову, решительно пошла по лестнице на галерку. Оттуда она несколько секунд глядела, перевесившись через борт, в слабо освещенный зал, который все больше и больше наполнялся. В оркестровой яме попискивали музыкальные инструменты. Вдруг Катя нервно стала дергать застежку на сумке, откинула крышку, выхватила оттуда пачку каких-то белых листков и, размахнувшись, бросила всю пачку к потолку. Листки рассыпались и полетели в разные стороны вниз, на публику. Набрав в легкие воздуха, она крикнула взволнованным, взвинченным, режущим слух голосом:

– Читайте! Читайте все! В них – правда! Пусть все знают! – Голос оборвался, не хватило воздуха.

Весь зал, вся публика обернулась на галерку, на этот тревожный, взлетевший и оборвавшийся голос. Паренек в светлом свитере шагнул к Кате и схватил ее за плечо:

– Ты что! Рехнулась? Здесь театр, а не митинг! – крикнул он ей. Снизу блеснула фотовспышка, кто-то снял эту сцену.

– Не трогайте меня! Не трогайте! – забилась девушка в истерике и вдруг с надрывом разрыдалась.

Парень не растерялся, он подхватил ее за талию и силой повел в коридор, приговаривая лишь одно слово:

– Все! Все! Все!

* * *

Колонна заключенных медленно втягивалась в зону через широко раскрытые ворота, у которых стояли конвойные с карабинами и зорко просматривали сквозь ряды усталых, понурых людей.

– Эй, чурка, глаза вывернешь! – крикнул чей-то насмешливый голос молодому солдату. Солдат лишь бешено сверкнул черными раскосыми глазами, но тут же подавил в себе вспышку ярости, возникшую от оскорбления.

Резко прозвучала команда, и колонна распалась на бесформенные группки и одиночек и побрела по баракам. Феликс Черняк – высокий голубоглазый блондин с нежным румянцем на щеках, за что получил здесь кличку «Барышня», устало побрел к своему бараку. Он вошел в помещение с двумя этажами нар и тусклым светом лампочки и лег. Ощущение было приятное, тело слегка ломило от усталости, но это не лишало его радостного настроения, которое Черняк маскировал, скрывал и выказывал полное равнодушие к тому, что его ожидает через неделю. Он только мысленно мог себе позволить взглянуть на себя на воле: в дорогом костюме цвета «моренго», с плащом, переброшенным через плечо, и нахальной полуулыбкой, предназначенной для женщин. Так он представлял себе свободу, и эта картина так запечатлелась в его сознании, что даже не требовалось напрягать память, чтобы вновь и вновь видеть себя в большом городе, прогуливающимся по проспекту. От грез о свободе его оторвал хрипатый ненавистный голос Ржавого – рано полысевшего рыжего зека с приплюснутой головой, который постоянно донимал Черняка скабрезностями, приставал к нему как к женщине, доставляя удовольствие и развлечение всему бараку.

– А Барышня-то уже в постельке! – крикнул Ржавый. – Ждет фраера, чтоб поласкаться. Почем ночка, Барышня?

Все дружно засмеялись, стали острить по этому поводу, но Черняк не шевельнулся. «Хоть бы тебя, гада, бревном задавило! Господи, сделай ему бревном по лысине!» – взмолился он, продолжая лежать.

– Чевой-то молчит? – подступил к нарам худой, по кличке Жердь, с лошадиной физиономией заключенный.

– Они у нас нонче гордые, – не унимался Ржавый. – На свободу собрались. А нам без нее тут хоть пропадай!

– Дергануть ее что ли за… – не успел Жердь сказать, за что хотел дергануть Барышню, как услышал резкий, с угрозой голос:

– Канай отсюда! – Перед Жердью и Ржавым вырос широкоплечий, коренастый, с тяжелым насупленным взглядом зек. И сразу вокруг Черняка и него, известного в колонии по кличке Жиган, образовалась пустота. Феликс быстро поднялся и глядел с тревогой на своего страшного защитника. «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь» – непонятно почему вдруг пришли ему на память эти строки. Жиган был жуткой легендой, все знали, что за ним были «мокрые» дела, даже в одной схватке с помощниками он уложил троих, а четвертого раздел и бросил в степи на страшном морозе, связав ему руки и ноги. Может быть, не все в этих легендах было так, как передавали из уст в уста, но вид Жигана говорил о том, что этот человек не знает пощады, если кто ослушается его приказа. Обычно он ни во что не вмешивался на зоне: драки между заключенными, издевательства над слабыми, вымогательства, карточные игры – все это не существовало для него. Он был загадкой для заключенных, таинственной грозной силой, которой покорялись и боялись. И сейчас никому не хотелось быть поблизости, где Жиган говорил с Черняком.

– Меня знаешь? – спросил он, бесстрастным, тихим голосом.

– Да! Да! – полушепотом испуганно ответил Феликс. – Вы – Жиган!

– Вот и ладненько! Сколько лет? За что сел?

– В этом году будет двадцать семь, – с дрожью в голосе отвечал Черняк.

– Какой срок тянешь, я спрашиваю? – резко сказал Жиган.

– Сейчас пятерка. Через неделю – на свободу. Первый раз за велосипеды сел. Возьму у пацанов покататься и загоню за пару червонцев. А потом меня амбал один поймал. Думал, убьет: два ребра переломал, рожу в тесто превратил. Это первый срок. А у меня, между прочим, три курса библиотечного института, – не к месту вставил Черняк. – На свободе я пришел к Квачу. Не знали его? Он двери обивал и замки «лечил». Пока хозяин своими делами занимался, Квач плоским бородком заклинивал сухарики в замке, и потом его можно было открыть даже пилкой для ногтей. Квач посмотрит, что в хавире есть, «полечит» замок и обобьет дверь. А через неделю мы с корешом входим в хавиру, берем, сколько унесем, и все чисто, гладко. Только следователь-гад срубил, что это дело рук Квача. Висючки на экспертизу заслал, ну и забарабанили Квача, а он уж нас заложил, сука, срок себе сокращал.

Жиган молча выслушал исповедь Черняка и, побуравив его еще раз своим тяжелым взглядом, коротко бросил:

– Делом заниматься брось! Оно не для тебя, Барышня! – усмехнулся он, назвав кличкой Феликса.

– А что я умею? Каменщиком? Я – не вол! Не в библиотеку же мне идти, книжки соплякам выдавать? – с отчаянием возразил Черняк.

– Я сказал, брось, значит, бросишь! – повторил Жиган с угрозой. Феликс оглянулся и поежился в страхе. В полумраке камеры тяжело спали люди: стонали, разговаривали, хрипели, вскрикивали от тяжких своих снов.

– Вот тебе адрес, – сунул Жиган в руку Черняку скрученную трубочкой бумажку. – Она знает, что тебе делать. Еще будешь благодарить Жигана. Не сделаешь – гляди! – с угрозой закончил он. – Скажешь ей: скоро свидимся.

Жиган встал с нар и, склонив по-бычьи голову, пошел в свой угол. А Феликс злорадно подумал: «Свидишься через десять лет. Бабе можно обещать, она поверит».

В тот последний день Черняк не ходил на лесоповал, он собирался на свободу: деньги, документы ему еще не выдали – это все завтра, когда полностью кончится срок, а сегодня по традиции он был свободен от всего: от уборки, от параши, от подъема и построения. Утром он уйдет отсюда с надеждой, что ему сюда дорога заказана. Хотя многие уходили отсюда с такой же надеждой и возвращались, не успев по-настоящему вкусить и оценить воздух свободы.

Колонну заключенных быстро загнали в ворота, и Феликса это удивило. Едва прозвучала команда, зеки загомонили, что-то их взволновало, взвинтило, усталости они не замечали, словно и не работали целый день на лесоповале. Из отдельных фраз, где часто повторяли имя Жиган, Черняк уловил, что был побег, что он не удался, и только уже ночью ему рассказали, как бежал Жиган…

* * *

…Колонна заключенных возвращалась с работ на зону. Мелкий дождь слегка кропил землю, и заключенные спешили. Но конвойные шагали размеренно и сдерживали колонну, покачивая убедительно карабинами.

Впереди показался небольшой мост с высокими перилами и сеткой ограждения. Жиган вдруг передвинулся вправо и стал крайним в колонне.

Конвойный перешел мост, остановился у конца перил. Второй занял место у начала моста. Часть колонны уже дробно стучала башмаками по настилу, и Жиган поравнялся с солдатом. Вдруг впереди кто-то закричал:

– Ой, больно! Что ты, гад, лупишь по ногам!

Колонна колыхнулась, строй нарушился. Солдат на мгновение повернул голову на шум. Жиган метнулся к нему и камнем ударил в лицо. В следующую секунду он перелетел невысокое ограждение кювета и ринулся вниз по водоотводной канаве к речке. Кустарник скрывал преступника, и он благополучно нырнул под мост. Этот маневр не был замечен конвойными, и лишь один солдат безошибочно угадал направление беглеца. Жиган пробежал несколько сот метров и замер, прислушиваясь. Его обостренный слух уловил тяжелые шаги бегущего следом солдата. Оглянувшись по сторонам, бандит увидел огромный камень, поросший травой. Подхватив увесистый булыжник, он торопливо взобрался на этот камень, распластался на нем и притаился. Вскоре показался и его преследователь – молодой, весь потный, с карабином на отлете и решительным упрямством на лице. Возле огромного камня он чуть приостановился, и тут Жиган прыгнул на него, ударив по голове булыжником. Солдат покатился под откос, а бандит, еле удержавшись на тропе, бросился вниз к реке. С разбега он влетел в воду и, выбиваясь из сил, побрел на другую сторону.

Солдат поднял голову, кровь заливала ему лицо, и он размазывал ее, вытирая руку об одежду. Неожиданно он увидел бредущего по грудь в воде Жигана и стал торопливо оглядываться. Его взгляд наткнулся на карабин. Он дотянулся до него, дрожащими руками поднял и попытался прицелиться.

Жиган уже выбрался на другой берег и тяжело спешил к спасительной зеленой полосе леса.

Солдат плотно прижал к плечу карабин, но кровь наплывала ему на глаза, закрывая голову беглеца. Руки дрожали, дрожал ствол карабина, и он никак не мог поймать на мушку бандита. Тогда солдат положил карабин на камень, вытер ладонью с глаз кровь и наконец уверенно прицелился. Жиган был уже у самой кромки леса, когда пуля ударила его в спину. Бандит распрямился, замер на секунду и упал навзничь, медленно сползая по песчаному склону к реке.

В колонии не верили, что Жиган мертв, распространился слух, что он ранен и его увезли в лазарет, где подлечат и добавят как положено за такой побег. В зоне царила уверенность в жизнеспособности этого матерого преступника. «Это же Жиган! Жигана так не возьмешь! Жиган и из лап безносой вывернется!» – слышались восхищенные возгласы.

Но ночью привезли мертвого Жигана. Бараки не спали, хотя хранили гробовое молчание. А может быть это было разочарование и уныние, разрушенная легендарная вера.

«Видел я в гробу твой адресок в Питере!» – ругнулся про себя Черняк, почувствовав облегчение и освобождение от давившего его страха. Он вытащил микроскопический рулончик-бумажку и стрельнул ее в парашу. Она упала рядом, и Феликс, успокоенный, крепко уснул, не слыша хрипов и стонов своих сокамерников, с которыми провел долгих пять лет.

Едва забрезжил рассвет, Черняк был уже на ногах и первое, что ему пришло на ум – адресок Жигана. «Что он мне карман рвет?» – разозлился Феликс на свою глупость и пошел к параше. Рулончик нашел сразу и надежно упрятал его в ботинок.

…В Гатчине, куда ему было предписание, Черняк прожил всего три дня. Это место своего проживания он выбрал сам, потому что там жила его двоюродная сестра, с которой он хотя и не общался ранее, но все же посчитал ее родным человеком. В Москву к родителям ехать не хотел, да и по условиям режима там ему прописка не светила. Правда, и сестра не выразила особого восторга, когда узнала, откуда к ней заявился такой родственничек. Ценного в ее доме ничего не было, но хрустальную вазу она отнесла к соседке, опасаясь, что он еще, чего доброго, пропьет ее.

На третий день своего безделья Черняк заскучал: ему уже были противны обои с петухами на стенах, синий ковер с оленями над кроватью и опостылевшие мухи, не дававшие по утрам спать. Мужик, за которого сестра целилась замуж, стал косо на него смотреть. Феликс принял решение и, не прощаясь с сестрой, уехал в Ленинград. Здесь он стал бесцельно бродить по Невскому, разглядывая архитектуру домов, бегающих замотанных заботами людей. В недорогом новом костюме, купленном им в Гатчине на заработанные невесть какие деньги в колонии, и остроносых туфлях на высоком каблуке, он выглядел довольно привлекательно. Его одежду дополнял светлый плащ, который Черняк перебросил через плечо. Сунув одну руку в карман, он нарочито небрежно поглядывал на молодых женщин и девушек, которые невольно обращали внимание на этого белокурого спортсмена с короткой стрижкой, красавца с легкой улыбкой на полноватых губах.

Возле одного из домов Феликс нырнул под арку и вошел в подъезд. По старой воровской привычке открыл и закрыл дверь черного хода, пробормотав:

– Хороший сквозняк!

Он решил ради любопытства все же посетить жиганов адресок.

По широкой мраморной лестнице, уцелевшей от старых времен, он поднялся до третьего этажа и остановился перед дверью с табличкой «Соколовская А.З.». На лице Черняка отразилось крайнее изумление:

– Вот это да-а! Соколовская А.З., а Соколовский Н.З. – Жиган! Выходит, тут живет его сестричка. Это же надо! Почти в центре Питера – воровская «малина»! Ну, посмотрим на эту старую бандершу! – и он решительно нажал на кнопку звонка, тот едва слышно отозвался из-за резной двери. Звякнула цепочка, дверь приоткрылась, и в щель выглянули настороженные женские глаза.

– Вам кого? – спросила женщина мягким приятным голосом, сразу отметив, что незнакомец довольно красив, что его не портит даже его костюм.

– Если вы Соколовская, то я к вам, – немного развязно ответил Черняк, уже сразу начиная входить в роль.

Снова звякнула цепочка, и дверь широко распахнулась, открыв фигуру женщины лет сорока, в длинном, с красными розами по черному полю, халате. Темные волосы тщательно уложены, на губах – яркая умеренная помада. На шее у нее была тяжелая цепочка из желтого металла. В ушах – большие серьги с камнями.

«Хороша бабенка! Старовата, но все при ней, – мысленно отметил Черняк, не отводя восхищенного взгляда от ее лица. – Интересно, на ней и в ушах у нее – золото или так, побрякушки?» – быстро мелькнула и погасла мысль.

– Я от Николая Зиновьевича, – произнес он тихо, и Соколовская сразу же преобразилась: исчезла настороженность, полноватые губы тронула приветливая улыбка. Черные глаза просто засияли.

– Проходите! Я рада друзьям Николая! Мы с ним так редко видимся, что визиты его друзей для меня – маленький праздник, – радостно произнесла она.

Черняк вошел в переднюю, бросил на круглую вешалку плащ и представился:

– Феликс!

– Александра Зиновьевна, Саня или Сантик! Так звал меня Коля, – ответила кокетливо Соколовская и протянула ему холеную руку. – Проходите в комнату, – пригласила она гостя.

Черняк вошел в гостиную и огляделся. Середину комнаты занимал стол, накрытый тяжелой бархатной скатертью с кистями, всюду стояли дорогие антикварные вещи. Но несомненным достоинством этого жилища была великолепная посуда – хрусталь, фарфор, захватившие почти целый сервант. А еще перламутрового цвета буль.

«Роскошно живешь, кошечка! – усмехнулся про себя Феликс. – Вот кого надо бы потрясти! Думай, Феликс, думай! Чего тут только нет! Прямо как в Эрмитаже, – подумал он, хотя никогда в жизни не был в Эрмитаже. – Братец, видать, натаскал хрусталя и всякого бронзового барахла из чужих квартир».

– Садитесь, Феликс, и чувствуйте себя как дома. Все это, – она обвела рукой комнату, – осталось после бабки, она у нас из бывших. Потом перешло к матери, но та умерла в блокаду. Многое пропало – фамильные драгоценности, серебро. Все остальное досталось мне. Коля не претендует. Но если Коля захочет, я отдам ему половину, – поспешила она ответить на непоставленные вопросы.

«Да-да, захочет! Ему как раз всего этого не хватает к белым тапочкам и деревянному бушлату», – съязвил Черняк про себя.

– Хотите чаю или кофе? Ой, что я! Какой чай! Вы, наверное, голодны, – суетилась хозяйка, – давайте завтракать! – она вышла на кухню и вскоре прикатила столик, полный закусок и выпивки.

– Феликс, что вы пьете? Есть коньяк армянский, югославский и посольская водка. Вы к чему там привыкли в своей загранкомандировке? Наверное, виски, джин, бренди? – говорила она оживленно, не давая ему ответить, и расставляла посуду.

У Черняка от удивления глаза полезли на лоб. «Какая загранкомандировка? Она что, чокнутая?» – воскликнул он мысленно.

Но Соколовская не заметила его удивления и продолжала болтать, доставая из серванта то вилки, то рюмки и фужеры.

– Коля, наверное, похудел, он всегда плохо ел, а уж там, за границей, живет всухомятку. Это я уверена! Он такой!

«Господи! – вновь мысленно воскликнул Черняк, – чокнулась совсем! Вот это он ей насвистел! Значит, он в загранкомандировке. Тогда я только что вернулся оттуда, – решил мысленно Черняк. – Из какой-нибудь Гваделупы или Мамбы-Юмбы. Она же дура, можно навешать, что хочешь».

– Феликс, скажите мне по секрету, в какой вы были стране? – полушепотом вдруг спросила она и с надеждой взглянула на него.

– Саня! – с укоризной произнес он. – Это же для него риск, я-то здесь, а он – там… – входя в роль, ответил Черняк.

– Да-да, вы не имеете права. Прошлый раз его не было четыре года. Ни одного письма, ни одной весточки. Где он был? Не знаю!

«Ага! Значит, прошлый раз четыре года парился. Где-нибудь в Мордовии на лесоповале или на строительстве химического комбината. Хорошая загранкомандировка! Жиган – разведчик!» – Он чуть не расхохотался этой своей мысли.

– Жиган такой человек, что ему везде хорошо! – ухмыльнулся Феликс и прикусил язык.

– А кто такой Жиган? Я что-то такой фамилии не слышала.

– Это наш шеф Жиганин. Ну так как насчет захмелиться? – вновь сорвался на жаргон Черняк.

– Интересно вы выражаетесь, Феликс. Хотя если есть слово похмелиться, то почему не может быть «захмелиться»? Правда? Мне так нравится, – она поставила две хрустальных рюмки и бутылку посольской водки. Черняк сразу же налил водки, ему не терпелось выпить, и он поднял рюмку…

Проснулись они поздним утром, когда жизнь города уже была в полном разгаре. За окном слышалось лязгание трамвайных колес.

– Где ты остановился? В Европейской? – спросила Соколовская, томно потягиваясь и подложив под голову руки. – Чемоданы твои там?

– В Гатчине. У двоюродной сестры, – ответил Черняк, доставая из пачки сигарету. Это были сигареты «Мальборо».

– Она не будет беспокоиться, если ты поживешь здесь?

– Нет! Это не в первый раз при моем характере работы. – Он чиркнул зажигалкой, прикурил и сунул ей между губ сигарету. – У меня длительный отпуск, не могу же я сидеть все время в Гатчине.

– Очень хорошо! Я все понимаю. Будем считать вопрос решенным. Только я иногда буду тебя покидать днем, у меня ведь служба. Ты не будешь скучать?

– Нет! Я чем-нибудь займусь. Схожу в кино, в магазин. К сожалению, у меня мало с собой денег, – бросил он пробный шар.

– Не будем из денег делать проблему. – Она поднялась и, не стыдясь перед ним своей наготы, подошла к перламутровому булю и вытащила ящичек. – Вот здесь деньги. И пожалуйста, не стесняйся!

«Не буду стесняться, не буду, моя пташка! – усмехнулся он про себя. – Мы же с тобой почти родственники! Я с твоим братцем на нарах валялся и общую парашу имел», – смеялся он мысленно, наслаждаясь своим превосходством над ней и тем, что раз и навсегда покорил ее своими ласками, мужской силой и нежностью.

Началась для него сытая, спокойная и однообразная жизнь, которая ему иногда мерещилась в колонии. Он представлял себе как найдет молодую интересную женщину, и она будет за ним ухаживать, а он будет за это с ней спать. Дальше его фантазия не шла, ограниченная невеликим кругозором. Иногда он подумывал о том, что Жиган специально его выбрал, красивого, молодого, чтобы пристроить возле сестры, осчастливить в ее одиночестве. Ни о чем больше он думать не хотел и жил, получая от этой жизни удовольствие, наверстывая все, чего был лишен целых пять лет.

* * *

Безлунная ночь опустилась на лесной массив. Человек осторожно и бесшумно пробирался сквозь чащу леса, время от времени поглядывая на светящуюся стрелку компаса на руке. Наконец лес поредел, и открылась широкая поляна. Пригибаясь почти к земле, он быстро стал пересекать поляну. Но вдруг перед вспаханной полосой, шириной метра четыре, остановился.

– Вот она, контрольно-следовая полоса, – тихо проговорил он. Постоял несколько секунд, собираясь с духом, и, поднявшись, прыжками пересек вспаханную полосу. Там он упал на землю и прислушался. Никакие подозрительные звуки не достигали его слуха.

– Теперь подальше отсюда, – прошептал человек и, согнувшись, побежал в сторону от вспаханной полосы.

Вскоре он достиг тускло блестевшей в ночи реки и, забравшись в кусты, стал прислушиваться к ночным звукам. Удостоверившись, что никакой опасности нет, быстро разделся, связал одежду узлом, положил себе на голову, подвязал ее пояском к подбородку и бесшумно вошел в воду. Без единого всплеска он переплыл реку, вышел на берег, цепляясь за кусты, и, не скрываясь, засмеялся.

– Ну что, хваленые стражи границ, взяли? – радостно и торжествующе выкрикнул он и принялся одеваться. – Боб Райский не такой дурак, чтобы лезть в лапы. Прыжок – и ты уже за границей! А твердили нам: «Граница на замке!» – презрительно говорил он сам с собой. – Замок-то открывается без ключа!

Покончив с гардеробом, Райский легко подпрыгнул на месте, крякнул и смело пошел вперед. Тут его глазам открылась на фоне темного неба вышка. Еще немного, и он увидел строение, кое-где светились окна.

– Стой! – приказал тихий голос из темноты. – Подними руки! – с акцентом, по-русски произнес кто-то невидимый.

Борис охотно выполнил приказание, и улыбка расползлась по его лицу.

– Пожалуйста! Пожалуйста! С удовольствием! Сделаю все, что вы прикажете! – громко ответил он и поднял высоко руки.

Из темноты вышли две фигуры, сильный луч света ударил в лицо Райскому. Он оказался довольно молодым скуластым парнем лет двадцати. На нем в обтяжку сидел спортивный костюм, подчеркивая рано выпирающий живот. От яркого света фонаря Райский зажмурился, но рук не опустил.

– Господа! Не надо так, я ослепну! Я не собираюсь бежать, я шел к вам, я искал вас. Я целый год готовился к переходу границы, – затараторил он. – Вы не представляете себе, скольких мук стоила мне жизнь там, за «железным занавесом». Демократии никакой, одна диктатура. Отец в тюрьме, мать безработная, голодали, меня преследовали. В общем, я решил, что больше не останусь в советской стране. Я счастлив приветствовать вас, граждан свободного мира! Я отдаюсь полностью на милость ваших законов, ваших порядков и обещаю, что буду верным гражданином той страны, которая даст мне гражданство.

Он стоял в ярком луче света, словно на арене, – высвечивалось только его лицо – и выступал. И от того, как он говорил с легким пафосом, Борис себе очень нравился и считал, что своей «блестящей» речью производит на чужих пограничников большое впечатление. По крайней мере один из солдат с автоматом на плече сказал какую-то фразу на непонятном языке, Райский уловил, что в голосе у него прозвучало удивление, и еще больше приободрился. Он не понял ни одного слова и из ответа второго солдата, который откликнулся на фразу первого. И не удивительно, ведь перебежчик никогда не изучал турецкий язык, а он был уверен, что солдаты говорили по-турецки. В то же время он думал, что солдаты все же понимают что-то по-русски, все-таки сопредельная страна и, воодушевившись, решил «разрядить» в них еще одну словесную обойму.

– Я не знаю никаких военных секретов, но я знаю, что в моем городе стоит военный гарнизон, где есть почтовый ящик. Но это неважно! Самое главное, что я здесь, я бежал от страха и притеснений! Таких, как я, много в советской стране, но не все имеют такую удачу, «лаки», «лаки» по-вашему, как я. Мне удалось вырваться оттуда. Так, ведите меня к вашему начальству, я сделаю официальное заявление, что прошу политического убежища. Мое имя – Борис Райский, по-вашему я – Боб. Меня знают кое-где, я был журналистом, однажды опубликовал статью, но мое политическое кредо не было понято. С тех пор мне чинят препятствия, меня не публикуют. Я многое умею, могу быть у вас диктором, редактором на радио. Я принесу пользу Западу…

Один из солдат довольно бесцеремонно прервал этот монолог, резко крутнул Райского и принялся его обыскивать.

– Я понимаю вас, понимаю, служба есть служба. Оружия у меня нет. Зачем мне оружие? Я же шел к друзьям. Кое-что на первый случай у меня собрано, – заявил Райский, когда солдат извлек у него из кармана мешочек. – Жизнь надо начинать, я копил, там бриллианты, немного золотых безделушек. Жизнь есть жизнь!

Солдат вновь резко повернул Райского и бесцеремонно, сильно толкнул его в спину автоматом.

– Ты что, сдурел? – вскрикнул Райский. – Я же свой! Я же не враг! Я как друг к вам шел! Меня КГБ преследует! – ввернул он дополнительно, чтобы вызвать к себе уважение этих, как он подумал, тупых и ограниченных солдафонов, наверно взятых из деревни, откуда-нибудь с Анталийского плоскогорья.

Но солдат что-то снова сказал на непонятном языке, очень созвучное смачному ругательству. Второй засмеялся. Они повели его во двор заставы, освещенный ярким прожектором, мимо часового, собачьего вольера, откуда раздалось злобное рычание пса.

В полуосвещенной комнате за столом сидел офицер в полевой форме с тремя зелеными звездочками на погонах. Настольная лампа лишь слегка высвечивала его лицо и черную копну волос. «Настоящий турок!» – восхищенно подумал Райский. – Наверно у него вместо пистолета ятаган».

– Господин офицер, я добровольно перешел к вам и прошу сообщить, где надо, что я прошу политического убежища. Я – бывший гражданин СССР и таковым себя считаю!

Офицер с любопытством и удивлением выслушал перебежчика, покивал согласно головой, давая понять, что все это он прекрасно понимает и, как показалось Райскому, сочувствует ему. «Это очень хорошо! Наверно знает русский, а как же иначе? Офицер! Одно слово, офицер! Не то, что наше быдло, что лейтенант, что дуб-полковник! Кроме матерного языка ни на каком другом общаться не умеют. Цивилизация!!!» – мысленно рассуждал Борис, наблюдая за тем, как офицер неторопливо встал из-за стола и оказался на целую голову выше Райского. Так же неторопливо он подошел к вешалке, снял фуражку, надел ее, проверил ладонью, чтобы эмблема была точно напротив носа, и щелкнул выключателем. Яркий свет залил комнату, на секунду ослепив Райского. Когда же он смог хорошо видеть, первое, что ему бросилось в глаза, – это красная звезда на эмблеме фуражки офицера. Борис несколько секунд глядел на эту звезду в растерянности и хлопал непонимающе глазами. Потом что-то отдаленно стало заползать в его разгоряченный чрезвычайными событиями мозг. Он непроизвольно оглянулся, и взгляд его наткнулся на большой портрет над креслом офицера. Сомнений никаких не было. Это лицо с проницательными глазами и острой бородкой принадлежало только одному человеку: Феликсу Дзержинскому. «Как! – хотел крикнуть в отчаянии Райский. – Как это получилось? Я же по контрольно-следовой полосе, я реку переплыл…!» – ужас сковал его тело, перед глазами поползли туманные волны, потом перед ним заиграл оранжевый цвет. Вдруг колени его подогнулись, и Райский грохнулся на пол, потеряв сознание.

– Позовите врача! – сказал офицер одному из солдат. – Слабые нервы, – пояснил он второму с усмешкой, – а собрался за границу. Такое потрясение для подонка! – и они оба засмеялись.

* * *

…Полковник Лазарев в это утро пришел на работу в Комитет государственной безопасности довольно рано, и как он не тянул время, пока шел по улицам, – купил газеты в киоске, посмотрел театральную афишу, почитал название спектаклей на билетах, выставленных изнутри киоска на окнах, – все же к массивным дверям с резными ручками подошел, еще имея в запасе целых полчаса. Здесь он остановился и машинально стал смотреть на идущего паренька в джинсах и такой же джинсовой безрукавке. За плечами у него был огромный рюкзак, даже по внешнему виду было заметно, что там солидный груз. Под его тяжестью паренек согнулся и, покачивая рюкзаком в такт своим шагам, приблизился к двери с табличкой «Бюро пропусков». Здесь он остановился, несколько секунд глядел на табличку и вдруг решительно шагнул на ступеньки. Пройти в двери с рюкзаком он не мог, и Лазарев удивленно наблюдал сцену, как он пытался протиснуть свой заплечный мешок в узкую дверь. «Сними рюкзак!» – мысленно послал он идею парню, и тот словно ее принял, вылез из лямок рюкзака и втащил его за собой в бюро пропусков.

«Чего это он туда потащил?» – удивленно подумал полковник, еще не решаясь открыть дверь своего учреждения.

…Парень втащил рюкзак в помещение и подошел к сержанту у входа.

– Я – антисоветчик! Мне нужен начальник, – сказал он тихо.

Сержант поглядел на паренька с рюкзаком. Веселые искорки показались в его глазах, но он серьезно ответил:

– Ты иди на улицу. Здесь не место для шуток. А то попадешь в вытрезвитель. Наверно не закусывал, запах сильный.

– Я – антисоветчик, а выпил для храбрости. Я – Князь!

Но сержант спокойно и терпеливо взирал на разволновавшегося паренька и продолжал тихо, чтобы не привлекать внимания других, разговаривать с ним.

– Да, я знаю, что ты Князь. Но сегодня к начальству нельзя. У него в гостях Граф. Он освободится месяца через два. Тогда и придешь.

Но паренек был настырным и вновь обратился к сержанту.

– Антисоветчик я! – чуть не крикнул он возмущенно.

– Знаю, знаю, что ты антисоветчик. И что ты Князь – все мы знаем!

Лазарев еще потоптался несколько секунд, ожидая, что парень с рюкзаком выйдет, очевидно попав сюда по ошибке. Но он не показывался, и Лазарева одолело любопытство, а скорее всего нежелание идти раньше времени на рабочее место. Он вошел в Бюро, увидел паренька, стоящего перед рослым сержантом, и поинтересовался, скорее из любопытства, чем из профессионального интереса.

– В чем дело, товарищ сержант?

– Да вот. Князь лично к нам пришел. Но я говорю ему, что начальник освободится через два месяца. Тут на прошлой неделе хан Гирей приходил сдаваться, еле отправили в больницу…

– Проводите товарища ко мне! – строго приказал Лазарев, недослушав разъяснения сержанта.

Паренек вошел, втащив рюкзак в кабинет Лазарева, и сказал:

– Я – антисоветчик. Вот тут, в рюкзаке, все для печатания листовок, – он, не мигая, уставился на Лазарева.

Полковник молчал, и паренек разволновался.

– Я – не псих! Моя фамилия – Князь, понимаете? Такая фамилия – Князь! Я действительно антисоветчик! Я листовки фотопечатью выполнял! Не верите? Смотрите!

Паренек раскрыл рюкзак и вытащил оттуда фотопринадлежности, пачки фотобумаги, переснятые тексты, кассеты с пленкой и два фотоаппарата: «лейку» и «пентакон».

– Кто поручил вам это дело? – спросил Лазарев, рассматривая фотокопию листовки.

– Я очень люблю фотографию. Но у меня был старый ФЭД. Однажды встретился мне дипломат, наш, советский, Сергей Анатольевич, в МИДе работает. У него «кодак» в чехле. Спросил, не хочу ли я подзаработать, кое-какие снимки поделать для его приятеля, он научную работу какую-то выполняет. Оплачивает, мол, хорошо. Отсюда все и началось.

– Как звать приятеля?

– Фамилии не знаю. Да я его и не видел, мне всегда звонили. Я приходил, куда указывал Сергей Анатольевич, получал от него работу и уходил. Потом сдавал работу, получал деньги, он платил много, и мы расставались.

– И вы не знали, что печатаете, что переснимаете?

– Отчего же? Знал. Читал. Сергей Анатольевич говорил, что это закрытая научная работа. Это материалы для подготовки контрпропаганды. В общем, это нужная для науки и для нашей пропаганды работа. Я и переснимал.

– Но ведь вы печатали по две-три сотни копий, не меньше?

– Да. Он говорил, что они рассылаются ученым.

– Что же навело вас на мысль, что это антисоветская деятельность?

– Неделю назад ко мне домой приехал Сергей Анатольевич и положил передо мной текст, где призывалось к отказу от военной службы. Листовка обращалась к солдатам-новобранцам. Я сказал, что это не для ученых. Такие призывы страшны. А он мне ответил: «Ты садись и срочно печатай двести штук. Они пойдут, куда следует. И чтобы ты поменьше рыпался – так знай, ты уже больше года ведешь антисоветскую пропаганду и связан теперь со мной одной статьей уголовного кодекса. Мы с тобой – антисоветчики! О нас с тобой все известно на Западе! И не попытайся что-либо предпринимать, это опасно для жизни!

– Были под судом?

– Да, по 206. Витрину пьяный разбил. Вышел на свободу, тут и состоялась наша встреча.

– А дипломата давно последний раз видели?

– Дней десять назад.

– Сейчас вы все, что рассказали мне, напишете. Потом возьмете рюкзак и, как ни в чем не бывало, вернетесь домой и будете ждать своего заказчика. При первом же сигнале от него звоните вот по этому телефону. Скажете, что звоните по просьбе Лазарева. Наши сотрудники знают, что им делать. Спасибо вам, товарищ Князь! Еще у меня к вам просьба: опишите как можно подробней Сергея Анатольевича.

* * *

Оставшись один, Лазарев долго сидел задумчиво, пытаясь переварить только что полученную от Князя информацию. Очевидно, кто-то пытается активизировать свою деятельность и нацелился на армию, там хочет посеять семена сомнений и раздора. «Князя надо взять под наблюдение, парень неопытный, могут быть эмоции, тогда мы упустим этого “дипломата”», – решил полковник. Он позвонил, отдал соответствующие распоряжения и, набрав по внутреннему телефону номер, коротко бросил:

– Алеша, зайди!

В кабинет вошел привлекательный мужчина лет тридцати, выше среднего роста, с красивой модной стрижкой, в темном костюме и голубом в полоску галстуке. Лазарев непроизвольно взглянул на блестящие черные туфли своего подчиненного и улыбнулся:

– Ты что, идешь в театр сегодня?

– Это у меня рабочая форма, – ответил с улыбкой Алексей. – Вдруг какая-нибудь встреча… Барков всегда готов! – скаламбурил он.

– Ну вот что, «Барков – всегда готов!», принимай-ка себе тех двух молодых людей: девушку с листовками и парня-перебежчика. Ты знакомился с их делами. Приглядись, что там за ними. Если дурь возрастная, то поработаем и отпустим. В общем посмотри, ты – следователь, тебе виднее. Я не хочу их давать Самарину, на формальном к ним не подъедешь. А ты сам молодой и, может быть, найдешь с ними язык. Давай послушаем первым Бориса Райского. Занятная личность, в Турцию хотел бежать.

Райский вошел в сопровождении конвоира и обреченно опустил голову, видно, все еще не мог оправиться от той оплошности, которую совершил, пытаясь перейти границу. Тогда, в первый день, когда его поместили в камеру, он даже слегка выл от злости и досады, от разочарования и скрытого страха. Так глупо, можно рассказывать теперь как анекдот. Вспаханный кусок поля принял за контрольную полосу и пришел на заставу…

Он исподлобья взглянул на двух мужчин в штатском: один, постарше, за рабочим столом, второй – спиной к окну, почти в углу комнаты.

– Давайте знакомиться, гражданин Райский Борис Маркович, – сказал тот, что постарше, представившись начальником отдела, полковником Лазаревым. – Это ваш следователь, который будет вести ваше дело, – капитан Барков Алексей Иванович, между прочим ваш коллега – вы ведь в журналистику хотели податься, а Алексей Иванович активно сотрудничает с прессой, публикует путевые заметки по странам. Может быть, вам будет с ним интересно пообщаться не только как со следователем. Садитесь, гражданин Райский, сегодня мы в полуофициале, – полковник отпустил конвоира.

– Уже сел. Вот только не знаю, на сколько! – нагловато ответил Райский и криво усмехнулся. – Сколько там мне светит? – он развалился на стуле, перекинув ногу на ногу.

– Это определит суд. Мера наказания в его руках, – наше дело – представить доказательства вины, – спокойно ответил Лазарев. – Давно ли собрались бежать за границу?

– Давно. Надоело мне все тут, хуже пареной репы!

– А откуда у вас столько драгоценностей, которые изъяли при задержании?

– Дома взял! Первоначальный капитал. Надо же с чего-то начинать. Вот и взял!

– У матери? С ее разрешения?

Райский промолчал и отвернулся. Лазарев не стал настаивать на продолжении разговора, он сменил тему.

– Что же вас толкнуло на переход границы? Почему вы решили бросить Родину?

– Когда я понял, что в стране нет демократии – это был конец моим иллюзиям. Зачем мне Родина, где все мне приказывают.

– Как это понять? Объясните, что вы подразумеваете под демократией? – Лазарев заинтересованно заглянул в глаза Борису.

– Ну там, свободы… – неопределенно начал Райский.

– Свободы чего, яснее и конкретнее. Например, свобода получения бесплатного образования, вплоть до высшего?

– Нет, вы меня на этом не купите. Вы специально говорите о том, с чем в Советском Союзе будто бы благополучно. Хотя образование у нас – дрейк!

– А с чем же у нас неблагополучно? С медицинским обслуживанием? Врачи требовали от вас денег? Больших денег, когда вам удаляли аппендицит? Или, может быть, с ваших родителей?

– Что вы опять поворачиваете? Да, уж если на то пошло, в больнице меня плохо кормили! Все воруют продукты, а больным достается что попало. А медицина – тоже порядочный дрейк!

Лазарев засмеялся.

– Я с вами в некотором роде солидарен по вопросу кормления в больнице. У меня тоже вырезали аппендицит и давали два яйца в день. Для такого, как я, весом в девяносто пять килограммов и ростом метр восемьдесят пять, два яйца – что слону пряник. Есть хотел как волк. Но я думаю, что меня так кормили не потому, что главврач украл мои продукты. А ваша мать вам ничего повкуснее не приносила в больницу? Наверное, икру черную и красную, осетрину, курицу? – слегка улыбнулся Лазарев.

Райский ухмыльнулся, наглость сползла с его лица.

– Итак, мы установили, что демократия нарушалась в больнице: вы имели право на хорошее питание, а вам чего-то недодавали. А как с правом на труд? Вы последнее время где-нибудь работали?

– Нет, не работал, я готовился к переходу границы, мне было не до работы. Да и с работой туго.

– А если бы захотели, нашли бы работу?

– Вы опять поворачиваете в свою сторону. Нашел бы на сто рэ!

– Я думал, у нас с вами одна сторона, ведь страна одна.

– Вы ошибаетесь, я не являюсь гражданином СССР!

– Как так? – искренне удивился Лазарев. – Алексей Иванович, мы что же, иностранца задержали, подданного чужой страны?

– Это у гражданина Райского новая легенда, – ответил молчавший Барков. – Он заявил, что отказался от советского гражданства, а поэтому его не имеют права задерживать.

– Ну и фокусник! – не удержался от улыбки Лазарев. – Пока в камере сидел – надумал. Значит теперь так: раз вы заявили, что отказываетесь от советского гражданства, то мы и судить вас не имеем права?

– Определенно! Это будет нарушением международного права.

– Нет, гражданин Райский! Вы впали в крайнее заблуждение. Где бы вы ни были, хоть трижды за границей, пока наша страна не лишит вас своего гражданства, вы отвечаете по законам нашей страны. Все это вам еще успеют разъяснить и прокурор, и адвокат, и судья. Да и Алексей Иванович в курсе. А сейчас я бы хотел продолжить нашу содержательную беседу об отсутствии свободы в СССР.

– Неинтересно! Вы все поворачиваете по-своему.

– Тогда начинайте сами. Рассказывайте, где вас ущемили в правах? Я просто не вижу такой области.

– Вам легко говорить. Для вас все двери открывают. Как покажете удостоверение КГБ и в ресторане швейцар дверь откроет, хоть там будет битком, и в кино на любой боевик билет найдут, и на самолет сядете без билета. А простому человеку? Мне, например, в очередях торчать и не всегда достанется. Вы себе дубленку через черный ход возьмете, а с меня пару сот сдерут. Вот оно и равенство, вот она и демократия! Нечего сказать? То-то! Законники!

– Отчего же, Борис Маркович! Насколько и понял, у вас лавочная демократия. Если не достал сегодня сервилата, то причина в ущемлении прав, не купил шведские туфли – опять советская власть плохая. А если не достанешь билет на «Бони-М» или «Дип перпл», тут как с демократией?

– Все вы ухитряетесь перевернуть!

– Вы же сами говорили про билет на боевик или на самолет. Это ведь мещанская демократия, которую вам хотелось приспособить к сугубо личным целям. Так сказать, «коммунизм ложки», «коммунизм жратвы».

– Грубо, неэстетично для представителя власти, – презрительно возразил Борис.

– Да, это не я, это Энгельс так определял. Демократия, Борис Маркович, – вопрос принципиальный. А все, что вы говорили о свободе, о правах, простите, но это дешевка. Если бы вы сказали, что вас арестовали незаконно, не приняли на работу, потому что вы рыжий, отказали в приеме в институт по той же причине, выгнали из вашей трехкомнатной квартиры, наконец, что вы хотели молиться в церкви, а вас туда не пускают, я бы мог понять ваше заявление. – Лазарев достал пачку сигарет «Столичные» и протянул Райскому. – Закуривайте, разговор у нас долгий, спешить некуда.

Райский взял сигарету, повертел в пальцах и положил на край стола.

– Я не люблю такие сигареты.

– Других у меня нет. Это из лучшего нашего табака.

– Борис Маркович привык к заграничным, – вставил Барков. – Из лучшего турецкого табака.

– Это какие же? «Кэмэл»? Так это солдатские сигареты.

– «Вайсрой»! – ответил Райский.

– Вот КГБ не может достать «Вайсрой», а Райский может. Наверно с демократией не все в порядке у нас, – усмехнулся Лазарев. – Где же вы их достаете? Если, конечно, не секрет.

– Да так, у одного знакомого.

– Борис Маркович не скажет, у кого покупал, они же с травкой, – заметил Барков. – Какой-нибудь фарцовщик или через иностранцев.

– Я с фарцовщиками не знаюсь, – с презрением ответил Райский. – И вообще, я сигареты не покупал, мне их подарили. И что вам дались эти сигареты! Отпустите – и я вам два блока достану, хоть с травкой, хоть без.

– Выходит, гражданин Райский, кое-что вы тоже можете? Конечно, сигареты сами по себе чепуха, но есть одна деталь, – Лазарев открыл папку, полистал и, найдя нужный лист, продолжил:

– Сигареты «Вайсрой» в нашу страну не ввозились. Кто-нибудь для личного пользования привозил в СССР, или для наркоманов.

– Не вижу связи. А я тут при чем? Ну, курил их…

– Я тоже пока не вижу… Какие-то проклятые сигареты: накурился – и за границу. А один парень их курил, так его убили. Значит, как я понял, вы бежать собрались по политическим мотивам? А отчего же тайком? Могли бы официально подать заявление… А так ведь неприятности!

– Знаете, что я вам скажу, – нахмурил Райский брови. – Вам лучше меня выпустить из страны. На Западе такой поднимется хипиш – тошно будет вашей конторе! Так что лучше по-хорошему…

– Вы что же, так популярны на Западе?

– Борис Маркович письмо подготовил для западной печати, – заметил Алексей Иванович с легкой насмешливой улыбкой. – Мол, если поймают на границе, чтобы выручали.

Райский заерзал на стуле и почувствовал себя неуютно.

– Это правда, Борис Маркович?

– Ну правда! – опустил голову Райский. – Подумаешь!

– А чего вы засмущались? Предавать Родину, так предавать! Сами решили перебежать к врагам, да еще и материал им для клеветы на свою Родину подбросили. Чего стесняться?

– Да нет, не в том смысле, просто в порядке подстраховки.

– И что же вы там написали, если не секрет? Какими помоями облили землю, которая вас вскормила?

– Мы в принципе и так знаем, что там написано, – вновь вступил в разговор Барков.

– Опубликовали! – встревожился Райский.

– Нет, не опубликовали. Думают, а вдруг провокация со стороны КГБ, – усмехнулся Лазарев. – Будто у нас нет другой работы, только провокации. – Борис Маркович, поделитесь с нами вашими планами. Что вы собирались делать на Западе? Допустим, вам удалось перейти границу. Возьмем самый благополучный вариант, исключим вариант Остапа Бендера при переходе границы. Допустим, пограничники на той стороне не отняли бы у вас драгоценности. А что дальше?

– Я бы поехал в Париж. Вам этот город может лишь сниться.

– А почему не в Стокгольм или Вену? У вас в Париже знакомые? Без знакомых-то куда податься?

– Рассказывали про Париж. Туда бы и поехал.

– Хорошо! Допустим такой вариант: вас ограбили на той стороне при задержании. Помните, как Остапа Бендера? Что бы вы делали без гроша?

– Исключено! – гордо вскинул голову Райский. – Как бы взяли, так и отдали бы все до колечка!

– Это вы так думаете!

– Не думаю, а уверен.

– На чем зиждется ваша уверенность? Вы же не знаете их порядков. Ограбят, и некому пожаловаться.

– Если говорю, значит, знаю! Ничего у меня не взяли бы. И больше давайте об этом не будем.

– Хорошо, хорошо! Только вы несколько заблуждаетесь. Там ведь тоже не дураки, на той стороне. А вдруг вы наш человек, наш разведчик, и мы сами придумали такую легенду, чтобы проникнуть на Запад. Вы ведь «чистенький» для легенды – вас судили, дали два года условно. Почему бы какому-нибудь офицеру разведки не предположить, что вы наш агент? Посадят в тюрьму, допросы днем и ночью, признавайся – на КГБ работаешь? По-английски говорите, это тоже против вас. Попробуйте, докажите! Годы будут идти, а вы будете все сидеть и твердить.

– Ваша фантазия безгранична, – несколько растерянно пытался возразить Райский. – Только мне поверят сразу.

– Что, слово такое знаете?

– Да, если хотите, слово такое знаю!

– Какое же?

– Этого я вам не скажу.

– Кто дал вам такое слово? – резко спросил Лазарев.

– Ничего я вам не скажу! Думаете, купили – я и запел?

– Мы вас, Борис Маркович, не покупали. Вы не вещь, а человек. А разговор весь этот ведем исключительно в ваших интересах. Есть такая формула: чистосердечное признание. Пока мы вам даем шанс, за чистосердечное признание смягчается наказание. А наказание вам причитается по трем статьям: попытка нелегального перехода границы, контрабанда и хищение драгоценностей, принадлежащих вашей матери. Заявление о хищении она написала.

– Как написала? – не понял Райский.

– Как обычно пишут, когда совершается хищение.

– Вот так да! Вы заставили, наверно! Мать сама не…

– Борис Маркович, а вы, я вижу, невысокого мнения о нашей организации. Наверно забыли, что ЧК создавалась под руководством Владимира Ильича Ленина. Воспитывал чекистов и руководил ими длительное время Феликс Эдмундович Дзержинский. Руки и совесть у чекистов чистые. Так что не заблуждайтесь на этот счет, Борис Маркович! – полковник вызвал конвоира. – Уведите! Думайте, думайте, Борис Маркович, пока вы еще не потеряли свой последний шанс.

Райского увели, Лазарев посмотрел на Баркова.

– С письмом вы хорошо сработали. Как вы догадались по тем обрывкам черновика?

– Интуиция. Случайно произошло. Когда Райский начал храбриться, что шум поднимут на Западе, тогда я и понял значение тех обрывков, которые нашел при обыске в квартире Райского. Чует мое сердце, хлопот еще будет. Не верю в легкие удачи. То, что Райский собирался делать, вслепую не делают. Без связи, без подготовки, взял и пошел через границу! Тогда и пришла мне мысль, что за Райским кто-то стоит, слишком он зелен.

– А если шире и откровенно по Райскому…

Барков посмотрел внимательно на Лазарева, который не хотел встречаться с ним взглядом, и безаппеляционно заявил:

– Боюсь, Райскому нечего будет предъявить. Границу он не переходил. Дошел только до заставы. А это не попытка. Райский чего-нибудь еще высидит в камере. До этой мысли он еще не дошел, поэтому надо спешить, пока он не прозрел. Правда, есть заявление матери о хищении драгоценностей. Но как только дело запахнет судом, она от своего заявления откажется – все же мать! Скажет, обещала ему раньше, вот он и взял. Так что это тоже рассыплется как карточный домик. И пойдет себе Райский на свободу, а мы останемся со своими уверенными предположениями. А нам нужен тот, кто стоит за ним, что этот икс есть – даю голову на отсечение. Я попробую кое-что проработать вокруг Райского…

– Возьмись за Катю Маслову. Будь поделикатнее, девочка пережила целое потрясение. Видно, морально не готова к совершению таких актов. Врач говорит, нервная система у нее расшаталась, – сочувственно промолвил Лазарев.

– Кололась, наверно.

– Врач ее осматривал, признаков уколов на теле нет.

– Тогда, может, травку покуривала.

– Если бы было, она бы сейчас с ума сходила и требовала. Думается, девочка она хорошая, все-таки из деревни приехала, и город ее не успел развратить. Суд, возможно, отрезвил. В общем, давай за дело, Алеша, времени у тебя практически нет. А тут еще один антисоветчик объявился, листовки для солдат готовил. Кто-то заказывал, руководил – будем и в этом направлении работать. Давай за дело, а я иду к руководству… Надо же проинформировать начальство.

* * *

Иногда Александра Зиновьевна уходила рано из дому, и Феликс нежился в постели на китайских подушках, под югославским одеялом, на шведских простынях. Ему не было скучно без хозяйки, он спал до полудня, потом поднимался с кровати, чтобы достать из серванта бутылку армянского коньяка. Ставил ее у постели, курил американские сигареты «Мальборо», в избытке имевшиеся в этом доме, и не торопясь прихлебывал спиртное прямо из горлышка. Когда в бутылке оставалась половина напитка, Феликс чувствовал умиротворение и его тянуло в лирику. Черняк доставал из шкафа старинную цыганскую гитару в чехле и, снова разлегшись на кровати, начинал петь песни, которыми пробавлялись зеки на зоне. На гитаре он научился играть, когда еще мальчишкой увлекся этим инструментом, ему тогда очень хотелось выделиться среди приятелей и он проявил достаточную силу воли, чтобы научиться бренчать и петь под гитару. Голоса у него, в прямом смысле слова, не было, но «под балдой» он у него прорезался, и Феликс наслаждался своим искусством.

Когда приходила Александра Зиновьевна, она не выказывала никакого недовольства, что он пил в ее отсутствие, сама не отказывалась от рюмки-другой и требовала от него ласк и любви, что он ей и давал со всем пылом не растраченных на лесоповале мужских чувств.

По природе у Черняка была деятельная натура, и ему хотелось что-то творить, в чем-то участвовать. В воровские дела он лезть не собирался и подкреплял свое нежелание заняться старым наказом покойного Жигана, что это дело не для него. И хотя он помнил, что Жиган ему пообещал какую-то работу, которую ему должна организовать Александра Зиновьевна, с этим вопросом он к ней не лез и продолжал жить в наслаждениях. Однако воровской дух все же пропитал Черняка, и он решил заняться тем, что профессионально стал обыскивать ее квартиру. Он обшарил все закоулки, простучал все стены, прощупал шкафы, поискал вторые днища в буле и серванте, но ничего, что его интересовало, найти не мог. А интересовали его деньги. Хотя они свободно лежали в ящике буля, это не устраивало Феликса: раз есть свободно деньги, размышлял он, то должно быть и место, откуда они извлекаются. Как-то утром, едва хозяйка уехала на какую-то работу, Феликс, отхлебнув пару больших глотков из коньячной бутылки, принялся ползать по полу и методично простукивать паркетные плиты. Наконец «счастье» ему улыбнулось: порог комнаты издал пустой звук, и Феликс быстро нашел съемные плиты. То, что он увидел, заставило его присвистнуть: в тайнике лежали пачки долларов, фунтов, три бриллианта и двадцать тысяч рублей. Черняк отпустил длинную витиеватую нецензурную фразу без адреса, поворошил эту кучу валюты и стал было засовывать все эти богатства в целлофановую сумку. Однако, поразмыслив немного, он высыпал все на пол и аккуратно сложил деньги в тайник, закрыв его так же незаметно, как было раньше.

– Куда спешить! Курочка несет золотые яйца, не будем рубить головку, – пробормотал он. – Прихватить всегда не поздно. Да и съезжать с квартиры пока не собираюсь. Атанда! – не понятно к чему произнес он последнее слово, увиденное им во французском журнале, но показавшееся ему чрезвычайно красивым.

Дальше жизнь опять пошла своим чередом: спал, пил, наслаждался с хозяйкой любовью, иногда прогуливался по Невскому.

Как-то вечером, когда они ужинали, раздался телефонный звонок. Соколовская взяла трубку и долго слушала кого-то. Потом вернулась к столу с явно испорченным настроением.

– Что случилось? – спросил Черняк, опрокинув в рот очередную порцию коньяка.

– Понимаешь, Феля, мы в Питере и там в Москве занимаемся одной важной проблемой. В неделю раз обмениваемся информацией и взаимно используем эту информацию. У нас был постоянный человек, который возил эту документацию. Он тяжело заболел, и я просто не знаю, как мне быть.

– А хочешь, я смотаюсь в Москву? Делать мне нечего, – предложил Феликс, чем очень обрадовал Соколовскую.

– Ты даже не представляешь, какую услугу ты нам окажешь! – воскликнула она и, обняв его за шею, крепко поцеловала.

– Поезд плавно вкатился под навес перрона и остановился. Черняк взял плащ, «дипломат» и направился к выходу из вагона. Здесь его ждал элегантный мужчина неопределенного возраста, но явно ему было за сорок лет, в заграничном костюме и с модной прической. В руке он держал японский зонтик и близнец-«дипломат», похожий на тот, который был у Черняка.

– Вы – Феликс! – спросил он утвердительно. – Могу вас подвезти, – пожал он протянутую руку. – Вам куда?

– Мне, собственно, все равно.

– Ну, тогда нам по пути, – он быстро пошел по перрону в сопровождении Черняка.

На вокзальной площади они сели в белую «Ладу».

– Меня зовут Серж! – наконец представился мужчина. – Положите ваш дипломат на заднее сидение и возьмите мой, – он поставил чемоданчик на колени Феликсу.

Рванувшись с места, машина сразу же влилась в поток транспорта. Серж полез в карман пиджака и вытащил конверт.

– Чуть не забыл! – заметил он. – Возьмите! Здесь ваш билет и гонорар за услугу, у нас ничего не делается даром. Поэтому у нас нет текучек кадров, – улыбнулся Серж собственной шутке.

На улице Горького, близ гостиницы «Центральная», Серж высадил Черняка и умчался в потоке машин. Движимый любопытством, Феликс открыл конверт и обомлел. Там кроме билета на поезд лежали пять пятидесятирублевых купюр.

– Вот это да! – присвистнул он снова от радостного изумления. Да я так готов хоть каждый день…

Поболтавшись бесцельно по городу, он решил пообедать в «Национале», и уже в гардеробе, где он небрежно сунул плащ бородатому «белогвардейцу», как Феликс мысленно окрестил гардеробщика, он почувствовал разницу между ним и другими посетителями. Остановившись перед зеркалом, Черняк понял, что его новый костюм ни к черту в сравнение с теми, что носили посетители этого ресторана. Туфли на высоком каблуке показались ему пресной дешевкой. Он критически осмотрел себя со всех сторон и решил, что после обеда избавится от своего никудышного внешнего вида. В зале ресторана настроение у него еще больше упало: посетители здесь чувствовали себя как дома, в их позах была уверенность и едва уловимая небрежность, что, безусловно, давалось им деньгами и дорогой одеждой. Даже официант – и тот, поганка, высокомерно глядел на Черняка, когда принимал у него заказ.

После обеда Феликс немедленно отправился в магазин мужской одежды «Руслан», где, пошептавшись многозначительно с продавцом, получил от него на примерку финский костюм цвета моренго. Он так и ушел в этом костюме из магазина, любуясь в зеркало своим видом и обретя былую наглую уверенность.

Ужинал он снова в «Национале» и не скупился на чаевые, благо, что Соколовская дала ему кое-какую «мелочь» на покупки. Он нарочно сел за столик того же официанта, но принят был уже совсем по-другому, за что Черняк мысленно обложил его забористым матом.

– Месье хотел бы посмотреть карточку? – спросил тот по-французски, с едва заметной хитрой улыбкой.

Черняк уставился на него, не понимая, что он говорит.

– О, простите, сэр? Вы, очевидно, американец? – воскликнул по-английски официант, но скрывая в глазах насмешку, и протянул Черняку карточку, полную иностранных названий…

– Ладно тебе тут выеживаться! – разозлился Черняк, сообразив, что официант насмехается над ним. – Будто тут у тебя одни иностранцы жрут. Твое дело – тащить, что тебе прикажут, поэтому бери карточку и сам предлагай, что у вас лучше стряпают!

Официант не привык к такому обращению, но решил не связываться с этим нахальным типом, сообразив, что так-то оно лучше для чаевых, и быстро накрыл для Черняка отменный стол. Прихватив с собой бутылку коньяка и плитку шоколада, Феликс приехал на вокзал к самому отходу поезда и через полчаса уже спал, не думая ни о Серже, ни о Жигане, ни о своей щедрой любовнице. В Ленинграде он появился утром, но Александру Зиновьевну дома не застал. Она пришла только вечером, усталая и радостная. Повосхищалась его костюмом, западногерманскими туфлями и стала стелить постель. Уже лежа в кровати, Черняк спросил:

– Сантик, как у тебя с английским?

– Меня этому обучили! А что?

– Я бы тоже хотел заняться. Работа моя требует этого.

– Так за чем дело? Ты в каком институте учился?

– В библиотечном, – беспечно ответил он.

Она засмеялась, оценив его ответ, как остроумную шутку.

– Прости! Я забыла, что тебе нельзя задавать вопросы. В общем, я дам тебе свои записи, ты их и зубри.

В очередную поездку он отправлялся в приподнятом настроении: во– первых, освобождался от Соколовской на целых два дня, ее любовные требования стали немного утомлять его, и он был рад перемене мест, а во-вторых, гонорар был тоже приятной частью этого необременительного путешествия.

Так же, как и в первый раз, его встретил Серж и обменялся с ним «дипломатом» с научной продукцией. Перед тем как выйти из машины на улицу Горького, Феликс небрежно спросил:

– Как тут насчет баб?

– Смотря на какой вкус! – ответил Серж.

– Мне нравятся блондинки, – улыбнулся Черняк.

– Я имею в виду другой цвет. За какие листья – фиолетовые, зеленые, светло-коричневые, – пояснил Серж.

– А, понял. Я согласен. Воровать – так миллион, а любить – так королеву. Почем московские королевы?

– Ладно, утрясем. У главпочтамта в девять вечера, – и Серж, взревев мотором, быстро скрылся за поворотом.

Потом был вечер, была ночь, были девочки, трое для двоих. Феликс изображал из себя вернувшегося из загранпоездки деятеля, сыпал словечками из языка «фени» и пил, как никогда не пил.

Когда он вернулся в Ленинград, Александра Зиновьевна сразу заметила перемену в его лице, на котором все еще отражалась бурная пьяная ночь. Она ничего не сказала ему утром, а вечером не сдержалась и осыпала упреками и обвинениями, на которые Черняк не реагировал. Он только подошел к ней, обхватил ее за талию, поднял и положил поперек кровати.

В третью поездку Соколовская отправила Черняка с тревогой, она просила и умоляла его, чтобы он не путался там с кем попало. А Черняк глядел на нее невинными голубыми глазами и твердил:

– Сантик, дорогая, ты о чем? Да разве я позволю! А ты на что?

Когда поезд тронулся, Феликс помахал на прощание Соколовской, и войдя в купе, где он оказался один, разделся, достал из сумки коньяк, лег на полку и положил на живот «дипломат». Шифрованный замок разбудил дремавшего в нем вора, и он принялся вращать лимбы. Когда в бутылке оставалось коньяка лишь на донышке, замок щелкнул и открылся. Там лежали брошюры. Черняк взял одну, допил коньяк и посмотрел на обложку. «Да поможет нам Бог!» – стояло на титульном листе.

Торопливо и нервно Феликс начал рыться в чемоданчике и читать лишь первые фразы.

«…Он не признал выдвинутых советским обвинителем аргументов… хватит вам сидеть в норках, поднимайтесь и боритесь против власти, будьте смелыми, не бойтесь тюрем… я не признаю этой власти, она от Антихриста… снова пять отказов на выезд из СССР…»

Черняк захлопнул чемоданчик, зашифровал замок и выругался:

– Ну и сука! Подсунуть мне динамит! Я как фраер! А они мне вешали лапшу! Научная продукция!

С Сержем он встретился холодно, но ничего ему не сказал.

– Моника спрашивала о тебе, – сказал Серж, намекая, что можно было бы сегодня организовать веселый вечер.

– Я занят. Кое-кого надо повидать и обсудить дела, – уклонился от встречи Феликс, и они расстались, как всегда на улице Горького. Черняк сунул в карман конверт с деньгами и билетом, и, бросив небрежно Сержу «привет!», смешался с толпой.

В Ленинград Черняк вернулся воскресным утром и застал Александру Зиновьевну в постели.

– Я так рада, что ты вернулся! – воскликнула она и протянула к нему руки. – Иди ко мне!

– Твоя шайка-лейка не вкалывает по воскресеньям? – спросил он с издевкой. – Я-то думал, что вы гнете спину без выходных и отпусков. Такая работа! Такие исследования! – издевательски начал он, раздеваясь.

Оставшись в плавках, он навис над ней горой и, взяв за челюсть, слегка сдавил, заглядывая в округлившиеся глаза Соколовской.

– Ах ты сука! Я таких сук еще не видел! Поганая тварь! Шлюха! – ругался он ей в лицо.

Он отпустил ее подбородок и лег на спину, прикрывшись одеялом.

– Что произошло? – прошептала она с испугом.

– Я познакомился с образцами вашей «научной» продукции, – с презрением прошипел Феликс.

– Это все? А я-то думала, – засмеялась она.

«Сейчас ты у меня перестанешь хихикать!» – разъярился он и, подхватив с пола чемоданчик, вытряхнул прямо на нее содержимое: брошюры, листовки, фотографии.

– Теперь я расскажу тебе кое-что веселенькое! – злорадно пообещал Черняк. – Только держись крепче за кроватку, а то выпадешь! Твой братец Коля – ворюга! По кличке Жиган! Я чалился с ним! А ты, шалава, уши развесила! Загранкомандировка! – Черняк передразнил ее и захохотал, откинувшись на подушку. – Кретинка! Тюрьму от заграницы отличить не можешь! А в антисоветчицу играешь! В шпионку, диверсантку или как вас там еще называть! Жуки навозные! Мокрушник твой братец! Шоферюгу он пришил. Червонец ему подкинули, а светила вышка! Ну, как новости?

Он поднял голову и внимательно посмотрел на нее – в ее глазах он увидел лишь удивление и презрение. Это его взорвало:

– Сообщаем последнюю новость! – зло выкрикнул Черняк. – Специально для вас, мадам! Вертухай шлепнул Жигана! Пуля-дура прямо в сердце вошла!

Этого она уже выдержать не смогла, лицо ее исказила ненависть. Она принялась колотить его кулаками и выкрикивать:

– Ты лжешь, мерзавец! Ты говоришь, чтобы сделать мне больно! Лжешь! Лжешь! Грязная свинья! Подонок! Уголовник!

Феликс поймал ее руки и прижал к себе так, что ей стало больно, она застонала, но он не отпустил.

– Нет, моя радость! Рванул он из колонии! Вертухай гнался за ним. Пришил он его в пяти шагах от свободы! А я – вор в законе! И ты спишь с вором! Хватит? – он оттолкнул ее руки и отвернулся.

Так прошло несколько секунд. Ему показалось, что она плачет. Черняк повернул голову и погладил ее по щеке. Соколовская взяла его руку и поцеловала в ладонь, потом провела по лицу и тихо сказала:

– Я так тебя люблю! А все, что ты сказал, не имеет значения. Колю жалко! Все остальное – муть! То, что ты мне сказал – совсем не новости. Все это я знала тогда, когда ты еще был в колонии с Колей. Вот так-то! – с торжеством закончила она.

– Врешь! – воскликнул он оторопело.

– Коля мне весточку насчет тебя прислал, а потом и ты заявился. Так что я тебя давно из «загранкомандировки» ждала. Что же ты не смеешься? Мой милый! Мой сладкий! Мой ласковый!

– И ты мне морочила все это время голову? – взревел Черняк. – А я-то, идиот, изображал из себя! В секретность играл! Ну и хитрая же ты тварь! Зачем тебе это надо было?

Неожиданно он захохотал и, прижав ее голову к своей груди, смеялся, пока слезы не выступили на глазах. Она тоже смеялась, и ее плечи мелко подрагивали.

– Я ведь знала, кто ты. Но я не хотела, чтобы ты сходу превратился в блатного. Из этой колеи тебя не так просто было бы выбить. Коля писал, чтобы я нашла к тебе подход. Вот я и решила, чтобы ты влез не в свою шкуру, а вылезти из нее не смог. Все люди, даже самые плохие, хотят, чтобы о них думали хорошо. Я и создала для тебя рамки порядочности. Ты за это время очень изменился к лучшему. Тебя даже приличным людям можно показывать. Иностранцам, например.

– Я хочу тебя сразу предупредить, – заметил он, когда наступила пауза. – Вы в своих делах с Сержем на меня не рассчитывайте. Для меня одна статья в уголовном кодексе, а на ваши штучки там статей не хватит. Давай каждый за себя. Я в политику не лезу. А тут – голая антисоветчина! Кто где сидел, кого когда схватили, кто свихнулся, всякие заявления против правительства. За это сроки длинные дают. Меня увольте! Памяти о лесоповале – до конца жизни!

Она отодвинулась от него и молчала.

– Чего молчишь? Тебе зачем это надо? Куда ты-то влезла?

– Для тебя весь интерес в деньгах. А что возил в чемоданах – не важно. Наверное, чисто профессионально решил – надо открыть чемодан. Открыл, увидел, и затрясло в страхе! Вор ты, и притом мелкий! А здесь – высокая политика, она не для таких пигмеев, как ты. Коля в тебе ошибся! Мы с Сержем делаем серьезную политику, ту политику, в которую играют на самом высоком уровне целые государства, правительства, президенты! – закончила она с пафосом.

– Мне платили двести пятьдесят, а сколько ты с Сержем получаешь за свою политику? – спросил он с иронией.

– Вор и торгаш! – сорвалась она на крик. – Ты себе представить не можешь, что люди делают великое без денег! Борются за свои убеждения! Идут в тюрьму, как Коля!

– Ну, Колю ты оставь! Он шоферюгу прирезал. Уж я-то знаю цену твоему Коле!

– Ничего ты не знаешь! И про Колю не знаешь! Кого надо, того и прирезал! Значит, был опасен для нашего дела! Коля во время войны в лагере был.

– В плену что ли?

– Нет, в охране.

– А, так он – предатель Родины! Бог послал родственничка!

– После войны он долго скрывался, потом амнистия. Что-то там у него было в лагере, вот и взяли его за горло. А ты говоришь, деньги!

«Насчет денег ты не особенно прикидывайся бессребреницей, – возразил он ей мысленно. – Под полом два десятка косых и валюту не ветром надуло. Видать, богатых козлов имеешь!»

– Помогать ты нам не хочешь, боишься. А чем твоя жизнь лучше и безопасней? Ты же тоже враг общества. Тебя тоже изолируют. Только тебя власти не боятся: хоп! и ты в мешке! Что касается нас, мы для них большая помеха. Мы для них страшны! – выкрикнула она.

– Что ты плетешь? Какая вы помеха? Одна мышиная возня. Ты вон телепередачи послушай или газеты почитай, там сейчас такую антисоветчину несут прямо с экрана, что ваши эти листовки годятся лишь для общественного сортира. Никого это сейчас не интересует. Выловят вас, и будете с Сержем холку гнуть на лесоповале. Маникюрчик с ногтей быстренько сползет!

– Ты, Феля, не прав! Ты вот съездил несколько раз и полторы тысячи имеешь. Без страха и оглядки. А по квартирам лазить – бегать, дрожать, потом сбывать краденое. И цена тебе – три – пять лет. В нашем же деле, если по умному будешь себя вести, до старости доживешь на свободе. Подумай! И нам не надо расставаться, – она снова прижалась к его щеке и закрыла глаза. – Послушай, Фелик! – подняла она голову и заглянула ему в лицо. – У меня есть потрясающая идея! Ты никогда не писал мемуары?

– Как же! Как же! Писал! Такие воспоминания на двадцати страницах накатал, как у пацанов отнимал велосипеды, что следователь с восхищением читал мое произведение и сказал потом: «Прямо роман на известную итальянскую тему: “Похитители велосипедов”».

– А между прочим, я дело говорю. У тебя богатая тюремная жизнь, окружали тебя колоритные фигуры. Напишешь о побеге моего брата. История будет уникальная и захватывающая. Ее можно опубликовать, ударный материал!

– Где опубликовать? У самоиздатчика? В этих брошюрах?

– Зачем? У меня есть на примете одно солидное издательство. Тираж будет большой, переводы – тысяч на двести гонорар потянет.

– На двести! – в крайнем удивлении воскликнул Черняк.

– Долларов! – окончательно добила она Черняка, потерявшего дар речи и смотревшего на Соколовскую широко открытыми, словно обезумевшими глазами.

* * *

Барков несколько минут сидел за столом, размышляя над тем, как ему повести допрос Кати Масловой. Уличный шум, прорывавшийся сквозь открытое окно, раздражал его, отвлекал и не давал сосредоточиться. Алексей вскочил, захлопнул окно, прошелся по кабинету взад и вперед, злясь на себя, что не может придумать, как войти в контакт с девушкой. Наконец он отбросил все и решил играть экспромтом, как выйдет, ведь перед ним не закоренелая преступница, а всего лишь девятнадцатилетняя девушка. Он позвонил и вызвал Катю на допрос.

Она вошла в кабинет, вопреки ожиданию Баркова, не удрученной и растерянной, а с нагловатым видом и кривой усмешкой на полных и, как отметил Алексей, красивых губах. Тонкие черты хорошенького лица портила эта нагловатая усмешка, которая старила лицо девушки и делала его неприятным. «Тебе бы в зеркало на себя посмотреть», – подумал без всякой связи с делом Барков и предложил:

– Давай, Катя, располагайся, разговор будет долгим. Я следователь, буду заниматься твоим делом. Зовут меня Барков Алексей Иванович, возраст – скоро тридцать, уже старик, – улыбнулся он, но Маслова никак не отреагировала на его шутку.

Она села на стул и как-то неестественно сжалась в комок. Очевидно, такое впечатление она произвела на Баркова из-за своей простенькой юбки и светлой кофточки. И такой у нее стал жалкий вид, что Алексею хотелось на минуту забыть, что он следователь, а она – человек, совершивший антиобщественный поступок, и погладить ее по шелковистым, с отливом меди волосам.

– Катя, я все понимаю: и как тебе тяжело жилось, и твои обиды. Но не могу понять твоего поступка. Протест? Против чего? Почему ты на это решилась? – Барков встал из-за стола и сверху вниз глядел на опущенную голову девушки.

Она бросила на него острый, неприязненный взгляд и снова отвернулась. Помолчала и тихо с тоской сказала:

– Где уж вам понять? Не священник, а полицейский.

– Да так уж устроен человек, что он в состоянии понять другого. И я способен понимать людей.

– Если вы этого хотите. Для вас это обязанность, служба. Приказали! – Допросил, признание получил – и премия.

– Ты права, с одной стороны, это служба, но без премии. А с другой, как бы это тебе объяснить, мне хочется тебе чем-то помочь. Честное слово!

– Знаю я вашу помощь! Статья 190 уголовного кодекса и три года. Так что давайте, скорей помогайте, и конец!

– А ты, я гляжу, грамотная на этот счет. В КПЗ в прошлом году просветили? Только отстала ты в своих знаниях.

– Сама познакомилась! – с вызовом ответила девушка.

– Значит, знала, на что шла? Отчаянная девочка! Как на амбразуру. Ну, на амбразуру бы ты не пошла. На пулемет идут, когда есть что защищать! – резко бросил ей в лицо Барков.

– А у меня, по-вашему, нечего и защищать? – вскинула она голову и пристально посмотрела на следователя. – Думаете, если судима, написала листовки и бросила их, так ничего и святого нет? – со злостью сказала Маслова.

– Разве можно защищать то, на что ты сознательно клевещешь? Мы ведь, Катя, говорим с тобой о Родине, – следователь вытащил из папки на стопе листок бумаги из ученической тетрадки. На одной стороне крупными буквами был выведен рукописный текст.

– Смотри, что ты пишешь: «В нашем государстве простому человеку закрыт путь в институт. Без связей и взятки не пробиться».

– Что, неправда? Все об этом знают! – вызывающе сказала она. – Только все боятся говорить, а я сказала! Вот и судите меня!

– Ну, ты – прямо героиня. Все боятся, одна ты – нет. У нас сейчас никто не боится. Ты факты давай! Имела бы факты – пошла бы в любую редакцию. А то так, говорят. Ты сама три раза поступала в институт и проваливалась на конкурсных экзаменах. Может, нет?

– Провалилась! Потому что там места для меня не было!

– Катя! Так нечестно, – с укоризной произнес Барков. – Ты ведь в первый раз одиннадцать ошибок сделала в сочинении, дальше сдавать тебя не допустили. Я ведь ездил в институт, знакомился. А Сима Рожкова, твоя подруга, поступила на исторический. Какие у нее связи? Может, она взятку дала? Так у нее отец – скотник в колхозе, и детей еще четверо в семье! Так дала она взятку или нет?

Девушка опустила голову и молчала. Волосы прикрывали ее лицо. Но ухо, почему-то одно, стало красным.

– А на следующий год тебя выгнали с экзамена и не допустили к сдаче. Я думаю, ты не забыла, за что? – жестко продолжал следователь. – Вторая твоя подруга тоже поступила на исторический. И никаких у нее связей, и никаких взяток она не давала. Ты сама об этом знаешь. Хочешь что-нибудь сказать?

– А в этом году! – выкрикнула девушка, отбросив резко волосы с лица. – Придрались, что историю по учебнику готовила! А были бы связи или подмазала, так и по учебнику сошло бы! – торжествующе закончила она.

– Сомневаюсь! Ты за сочинение получила «четверку». Даже если бы ты по истории получила «пять», то английский бы завалила. У тебя в аттестате по-английскому «тройка». Притом, это ведь школьная оценка, а ее цену ты знаешь.

Девушка снова опустила голову.

– Так почему же ты бросилась обвинять советское государство? Ты ленилась, а государство виновато.

Она молчала, спрятав лицо за волосами. Барков тоже помолчал.

– Катя, кофе хочешь? У меня тут кофеварка есть.

Алексей Иванович открыл шкаф, достал кофеварку, налил из графина воду и включил кофеварку в розетку.

– Никогда не успеваю дома позавтракать, сплю до предела. Что значит холостяк. Вот и держу здесь кофеварку. Ты кофе любишь?

– Я раньше кофе совсем не пила. Даже вкус не знала. А потом… как в западне.

Алексей Иванович достал две чашки, полотенце, протер их, одну поставил перед ней, вторую оставил у себя в руках. Налил кофе и, присев на подоконник, отхлебнул глоток. Девушка, обжигаясь, жадно выпила напиток, и Алексей Иванович налил ей вторую чашку.

– Катя, в театре было собрано 45 листовок. У тебя их столько и было?

– Нет! Их было 50!

– Значит, пять попали к иностранцам. Ты знала, что там были иностранцы?

– Знала! – ответила она, стараясь не глядеть на Баркова.

– Ты на них и рассчитывала?

Она промолчала. Алексей Иванович допил кофе, поставил чашку на подоконник рядом с собой, подошел к столу и сел рядом с девушкой. Она наклонила голову и снова скрыла свое лицо.

– Ты сама не могла знать, что в зале будут иностранцы, хотя листовки свои ты бросила именно туда, где они сидели. Тебе кто-то сказал, где они будут сидеть?

– Нет! Нет! Я сама! – испуганно воскликнула девушка.

«В детской игре это называется “горячо”», – подумал Барков.

– Давай с тобой порассуждаем. Текст твоей листовки таков, что не мог служить сенсацией для советского человека. Такие факты известны, кое-что освещает печать, кино. Даже в театре показали взяточника в вузе. Так кому нужен был твой отчаянный шаг? Другое дело – иностранный любитель сенсаций подобного рода. Их хлебом не корми, а дай что-нибудь жареное. А теперь перейдем к логике. То, что ты знала об иностранцах, ты не скрываешь. А вот откуда узнала – не хочешь сказать. Мне же известно другое: некоторые иностранцы наверняка знали, что ты или не ты, а просто девушка, советская девушка, бросит в театр антисоветские листовки.

– Откуда вам это известно? – с некоторым любопытством спросила она и впервые взглянула на него.

– Они ждали этого момента. Может быть, ради этого момента и пошли в театр. Едва ты крикнула и бросила листовки в зал, два иностранца уже держали в руках подготовленные расчехленные фотокамеры и успели сделать снимки прежде, чем тебя схватил тот парень.

Девушка в растерянности смотрела на следователя.

– Это неправда! – тихо сказала она.

– Нет, Катя, это чистейшая правда. Поверь мне на честное слово, у меня нет этих снимков, но я уверен, скоро они появятся в западной печати, в двух, трех, а может быть и пяти газетах. Ты для них сейчас «великий борец», чьи права попирает наше государство, где все, по твоему утверждению, прогнило сверху донизу. А между прочим, это государство не захотело первый раз лишить тебя свободы, когда тебя арестовали в прошлом году, как соучастницу преступления.

– Почему же вы не взяли у них пленку? – возмутилась Маслова.

– А на каком основании? Это их право сфотографировать у нас девушку, которая «протестует» против произвола в учебных заведениях. Мы же не можем отнимать фотоаппарат у каждого иностранца только потому, что он захотел сфотографировать какой-нибудь сенсационный сюжет. Это же не секретный объект. Но кому-то очень нужен был сюжет с девушкой, разбрасывающей антисоветские листовки. Очень был нужен! – подчеркнул Барков. – Вот, например, посмотри, где сделаны эти снимки? – он протянул ей несколько фотографий. На одной была изображена просевшая, старая, почерневшая изба, а из окна торчала вихрастая головенка мальчишки. Второй мальчуган снаружи окапывал куст, а рядом, с маленьким ребенком на руках, на ящике сидела женщина и кормила грудью младенца.

– Где-нибудь в царской России, в деревне, – с сомнением сказала девушка.

– Нет, Катя, эти снимки сделаны пять лет назад в Москве. Вот здесь, справа от этой хибары, стоит четырнадцатиэтажная современная башня, где живет эта семья в трехкомнатной квартире. А заняты они тем, что выкапывают кусты роз, чтобы посадить их под окнами нового дома. Один зарубежный корреспондент сделал снимок так, что кроме нищеты ничего не видно. И сопроводил подписью: «Россия на пороге XXI века». Так что и твои листовки для них как маслом по сердцу. Кто-то предупредил иностранцев, что они получат в театре хороший антисоветский сюжет. Более того, порекомендовал им, где лучше сесть, чтобы поймать листовки и сфотографировать тебя. Кто-то знал заранее, что ты пойдешь в театр, знал куда выйдешь и примерно сориентировался, откуда ты бросишь листовки. Хочешь что-нибудь возразить? Кому-то очень хотелось, чтобы это состоялось. Заманчиво: такой сюжет! На пятьдесят тысяч долларов! Не меньше!

Девушка молчала долго, опустив голову, потом вновь взглянула на Баркова и тихо, с укоризной сказала:

– Никаких долларов я не знаю. Это вы напрасно, – снова опустила она голову.

– Да знаю я, что никаких долларов ты не получала. Просто я прикинул, во что оценят этот сюжет западные газеты. Хочу быть с тобой откровенным. Чтобы ты не думала: раз попала сюда, значит тебе один путь – на скамью подсудимых. Я больше тебе скажу: тебя и судить-то не за что. В твоем поступке нет состава преступления. – Барков помолчал, пытаясь понять по склоненной голове, какое впечатление на девушку произвели его слова. Но она не шевельнулась. И Алексей продолжал:

– Допустим, можно тебя обвинить в клевете на государственный орган, но у нас не только статьи такой нет, но даже само обвинение может быть опровергнуто: о взяточниках в вузах написано уже немало, так что ты не первая.

Только после этих слов Катя подняла голову и очень внимательно поглядела в лицо Баркову. В глазах промелькнул интерес, из них пропала настороженность, с которой она вошла в кабинет.

– И я могу отсюда уйти? – почти прошептала она, глядя на него с надеждой и облегчением.

– Конечно, я не имею права тебя здесь держать. Но я еще не совсем разобрался, а ты помочь мне не хочешь. Поэтому я и хочу, чтобы ты отсюда пока не выходила. Пока я не вычислю того, кто тебя на это толкнул…

* * *

…Райский лежал в камере на узкой койке, подложив под голову руки, и глядел в потолок, где тусклая лампочка отбрасывала слабые лучи света на серые стены.

– Ну и мамочка! Не ожидал я от тебя такого сюрприза! – шептал он, едва шевеля губами. – Родного сына готова закопать!

Мысли Бориса ушли в прошлое, он увидел себя лупоглазым, востроносым мальчишкой…

…Его мать, стройная, с длинными красивыми ногами, открытыми за счет короткой юбки, причесанная как актриса с первой страницы журнала «Экран», вела Борю в школу, сжав его ладошку своей сильной рукой. Мальчик с восхищением поглядывал на мать. Он смотрел на других женщин, которые привели своих первачков первого сентября в школу, но не видел среди них ни одной, кто бы хоть чуть походил на его мать, до того она была яркая и красивая.

Потом он подрос и однажды услышал разговор отца с матерью:

– Как только Боря встанет на ноги, я уйду от тебя, – сказала мать. – Наша жизнь – это пытка. Твои грязные похождения…

– Скатертью дорога! – прошипел отец, читая на диване книгу. – Ты никогда меня не любила. Зачем только вышла за меня замуж? Хотела пристроиться? – зло бросал он ей оскорбительные слова.

– Я же не уродка, чтобы пристраиваться.

– Ты в другом уродка. Продли мне жизнь, уходи поскорей…

…Как-то Боря сидел дома у пианино и пытался что-то играть, но отчаянно фальшивил. Отец вошел в комнату, довольный и благодушный. Взглянул на жену, сидевшую у письменного стола, и повернулся к сыну.

– Бренчишь? – воскликнул он. – Давай! Давай! Всегда будешь нужным человеком в компаниях. Везде будут звать и замечать! В институт проскочишь без задержки. Там нужны играющие. Только классикой не занимайся, легкую музыку хватай!

Он сел на диван, вытянул ноги, закрыл глаза и принялся кого-то ругать:

– Жулье проклятое! Чуть не нагрели меня на полтысячи! Никому нельзя верить. Хотел милицию вызвать – решил, что себе дороже обойдется. С ними только свяжись, найдут за что зацепиться. Это же база! – сам с собой громко разговаривал он.

– Марик, может быть, не надо при ребенке? – пыталась она остановить мужа. – Ему урок надо пройти.

– Урок! – закипел отец. – А я ему что преподаю? Мои уроки во сто раз важнее вашего бренчания! Мои уроки – это уроки жизни! Я не научу – кто его научит? Ты, со своей слюнявой мягкотелостью? Он – мужик! Ему сила и ум нужны! Ему в волчьем царстве жить! Это я мог сообразить, что такое малюсенькая запятая в накладных! Вот она! – он выхватил из грудного кармана пачку полусотенных ассигнаций и потряс ими в воздухе. – Смотри, Борька, в этом твоя сила и твоя независимость! Этим ты можешь подчинить себе кого угодно!

Мальчик с восхищением глядел на своего отца. В его глазах было все, что он мог выразить отцу: преданность, любовь, уважение. Он подошел к нему и обнял за шею, потом потрогал пачку ассигнаций и сказал:

– Дай мне!

Позже, как-то ночью, пришли трое мужчин и двое соседей. Они обыскали всю квартиру. Мать прижала к себе сына и словно загораживала от него эту жуткую картину…

А услужливая память показала Борису и другие сцены из его прошлой жизни, которые запали в его мозгу.

…Утро. Мать приготовила завтрак на двоих, гренки и кофе. Они молча сели за стол. Зазвонил телефон, она вышла в коридор.

– Да-да, я буду готова, пришлите за мной машину, – слышалось на кухне, где Борис принялся за завтрак. – Я буду его оперировать, что бы мне не говорили. Лида, я прошу тебя все подготовить как надо.

Она вернулась. Но Боря уже съел все гренки и выпил обе чашки кофе и глядел на мать с кривой усмешкой.

– Я думал, ты сыта болтовней по телефону, – сказал он, вставая из-за стола. – В следующий раз сначала ешь, а потом сколько вздумается разговаривай, – заключил он назидательно и вышел из кухни, не заметив, как на глаза матери навернулись горькие слезы. Это были ее первые слезы из-за него. А дальше слез хватало…

…В комнате с приличной современной мебелью их было трое: Борис, его приятель – прыщавый, высокий, длинноволосый юноша – и девушка, изрядно подвыпившая. Прыщавый торопливо раздевал ее, а Борис, расстегнув у себя молнию на куртке и сбросив туфли, принялся ему помогать. Но девушка вдруг стала вырываться и кричать:

– Свиньи! Свиньи! Помогите! – она ударила прыщавого ногой в пах. Тот рассвирепел и набросился на нее с кулаками. А Борис испуганно попятился к двери и, схватив в руки туфли, выбежал на лестничную площадку, сопровождаемый визгливыми криками девушки и злобной бранью приятеля.

Из зала суда Борис вышел довольный и радостный.

– Два года условно! Переживем! Это же не в тюрьму! – подмигнул он встречной старушке. – Из университета попрут? Не помрем! Главное – свобода!

…Райский валялся на кровати, наслаждаясь хмельным состоянием, а заморские певцы орали и надрывались, не давая покоя матери, которая закрылась от этого грохота на кухне.

Борис вдруг поднялся и распахнул дверь. Он увидел на ногах матери вздувшиеся вены и ее по-старушечьи опущенные плечи. Она склонила набок голову, и прядка седых волос спустилась на плечо.

– Мать! – окликнул он ее. Женщина вздрогнула и обернулась.

Борис скептически оглядел ее еще раз и спросил:

– Тебе сколько осталось до пенсии?

– Еще много! – ответила она тихо. – Для пенсионерки я еще молодая! – горькая улыбка скользнула по ее губам.

– Молодая! – усмехнулся презрительно сын. – Если бы пенсию давали по внешнему виду, то тебе бы уже дали. Ради чего ты жила? Всю жизнь резала, сшивала человеческие части. А кому это надо? Кто это оценил? Ходишь в стоптанных туфлях. А твои больные ноги? Ни одна собака не сказала тебе спасибо. Люди – неблагодарные скоты. Нет, хуже! Скот хоть говорить не умеет, ему простительно. Неблагодарные! Откинешь копыта – и никто не вспомнит о тебе! – зло выкрикивал Борис.

Она молча подошла к шкафчику, покопалась там и вытащила газету. С первой страницы на Райского смотрела красивая женщина с грустными глазами, в белом халате и белой шапочке. Едва заметная улыбка чуть тронула ее губы. Это была его мать.

Он быстро скороговоркой прочитал: «…награждена орденом “Знак почета”». – Чего же молчала столько времени? – спросил он, не меняя своего насмешливого тона. – Рада, небось, до безумия, что бляшку свою получила! Блаженная. Копалась у людей в кишках. Надо бы в мозгах покопаться, тогда бы поняла, что они не стоят твоих трудов. Замыканные жизнью мрази!

– Не говори так! – возразила она вяло. – Ты привык глядеть на людей глазами твоего отца и поступать с ними, как он. Жизнь не такая, как себе представлял отец, и какой ты ее видишь сейчас. Он за это поплатился жестоко. Она красивее, честнее, радостнее и духовно богаче. Приглядись к людям, которые тебя окружают, не к тем, с которыми ты проводишь по ночам время, и ты поймешь, что заблуждался. Пока еще не поздно.

– Ты о себе-то думай! – презрительно возразил он. – Куда твоя жизнь пошла! Тебе кинули кость! Пойми, обглоданную кость! А ты думаешь, телячью ногу? Мать, проснись! Лучше бы дали тысячу рублей – больше пользы было бы. По полтиннику за операцию, ты же их, вон, около двух тысяч сделала. За границей тебя бы на руках носили, в золоте купалась, на лимузинах ездила. А тут ты обыкновенный районный хирург обыкновенной районной больницы, но с бляшкой «Знак почета», – издевался сын над матерью.

– Да, ты уже сложившийся циник. Ничего святого! – с грустью, словно с собой разговаривала мать. – Когда я тебя видела в суде и всю эту грязь, в которой валяли имя Райских, я мысленно воскликнула: «Господи, почему ты не задохнулся в детстве от дифтерита? Пережила бы, отплакала и все».

Назад: II Его большая война Записки журналиста

Дальше: Примечания

III Диверсанты Записки контрразведчика

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

III
Диверсанты
Записки контрразведчика