II
Его большая война
Записки журналиста
«То, о чем я буду рассказывать, почти все правда, потому что частью этой правды был я сам. Герои? У них другие имена, а все, что они совершали в годы войны, их подвиги – это было настоящее, то, что они считали просто своей войной, и для каждого из них это была его большая война. Кто-то может найти сходство со своей судьбой, и такое может быть. Говорят, в мире существует по семь двойников, а уж боевые сражения порой похожи между собой как братья-близнецы. Отрицательным героям в этом повествовании проще, они сразу себя узнают, но и их имена здесь звучат по-другому, ведь могут быть и претензии. Мол, была амнистия и мы теперь такие же чистенькие, как и все.
Я до сих пор не могу ответить на вопрос: зачем я влез в эту историю и шаг за шагом распутывал клубок человеческих судеб? Очевидно, хотелось докопаться до правды, чтобы поставить героев на свои места, а подонков там, где и положено подонкам. Может быть, проще было выдавать героические эпизоды из прошлого? Конечно, проще, только история распоряжается всем помимо нашей воли. Поэтому и начну все с самого себя, а дальше будет видно.
Как я стал журналистом? Никто в детстве не мечтает им быть, не играет в журналиста. Интересно, а как можно было бы играть в журналиста? В вора, в сыщика – да, а как в мою профессию? Одни учатся на факультете журналистики и потом называют себя журналистами. А я там не учился. Я просто начал писать, сам мысленно представлял картины и описывал их, говорил за людей, которых видел, а потом, со временем, они сами стали у меня говорить. Мать считает, что у меня божий дар, божья искра. А я думаю, что все так могут, только им лень заниматься таким «пустым» делом. Люди стали настолько рациональны, что ничего писать не будут, если им не заплатят. Иногда меня спрашивают, много ли я получаю. Я честно говорю, что до зарплаты не всегда хватает. Не верят, считают, что гонорары у нас баснословные. А я иногда сижу за машинкой часами, хотя знаю, что никто никогда у меня это не купит и не опубликует. Спустя годы перечитываю и приятно удивляюсь, откуда пришла такая мысль, как она оформилась в эпизод.
Наверно, в это дело я влез потому, что захотелось острых ощущений. Наш Главный – либерал и сторонник творческой инициативы, поэтому я себе и позволил искать, копать, писать, но не в ущерб делу, за которое мне выплачивают зарплату. И самое ценное, чго я получил, занимаясь этим хлопотным делом, – это знания о людях, замечательных людях, которых я узнал, разъезжая по стране и за рубежом. Меня поражала их фантастическая скромность: они не умеют оценивать собственные поступки. Рискуя жизнью во время войны, не видят в этом ничего особенного. Порой даже не хотят вспоминать. И тогда требуется подлинное искусство журналиста, чтобы получить от них то, что необходимо. Вот таким был для меня Филипп Максимович Саблин…»
В то утро Виктор встал рано. Не то что ему надо было, а так уж получилось, проснулся и не смог заснуть. Он сел на край кровати, опустил привычно ноги на пол, сразу попав ими в шлепанцы, и поглядел в большое круглое зеркало, висевшее на стене напротив. Вид ему не понравился: помятое со сна лицо с отпечатками от подушки на щеке и припухшими глазами.
– Все, хватит всяких встреч! – проворчал он. – Надо делом заниматься, а то во цвете лет загудишь в Кащенко.
Виктор потянулся, встал и еще раз внимательно поглядел на себя в зеркало. – На двадцатисемилетнего ты сейчас не тянешь. Такая морда смотрится на сорок! А все Рэм! «Давай еще по чуть-чуть, давай еще по-немногу, по двадцать капель». Я ему выдам, когда приду в редакцию.
Переливчато звякнул телефон. Аппарат стоял на полу возле ног. Виктор неторопливо дотянулся и взял трубку.
– Это Шмелев? – спросил густой бас.
– Шмелев! – еще не определив, кому он принадлежит, ответил Виктор.
– Вы действительно спецкорр журнала?
– А в чем, собственно, дело? – разозлился Виктор оттого, что не может узнать, кто говорит.
– Пьешь как лошадь! – захохотали в трубке.
– Ну и скотина! – улыбнулся Шмелев, поняв, наконец, что разыгрывает его Рэм, с которым они были вчера в Доме журналиста.
– Головка бо-бо? Хочешь рюмку таблеток?
– Пошел ты со своей рюмкой! Противно глядеть на рожу, будто топтались по ней. Ты чего звонишь в такую рань?
– Чтобы в редакцию не опоздал. Сегодня шеф будет вздрючку давать за ошибки в номере. Ты дежурил по номеру?
– Ладно, это не смертельно. А что письма, пришли?
– Есть пара от пенсиков. Они же журнал от корки до корки читают. Ошибку найдут – будто врага народа выловили. Я тебе вчера настроение не хотел портит. Один пенсик из высокопоставленных лично звонил вечером Главному и поучал, как надо работать. А шеф, анекдот прямо, все хотел встать по стойке смирно, да мое присутствие его удерживало. Ну, как теперь тебе легче?
– Раньше за такие новости гонцам рубили головы. У тебя все? Тогда я пошел отмываться. Доскажешь в редакции,
Виктор бросил трубку на рычаг телефона, еще раз полюбовался собой в зеркале и пошлепал в ванную комнату.
Через час Шмелев уже быстро шагал к остановке троллейбуса, помахивая «дипломатом». Теперь это был снова бодрый, собранный, интересный молодой человек высокого роста, спортивного вида, темноволосый и темноглазый. Замшевая куртка ему очень шла и в сочетании с белой рубашкой и галстуком подчеркивала его умение красиво одеваться.
В здании редакции Виктор единым махом преодолел несколько пролетов лестницы и подошел к одной из многочисленных дверей длинного коридора, пол которого устилал мягкий ковер.
– Привет! – бросил он с порога двум молодым людям, занятым чтением газет.
– Салют! – ответил один, не отрываясь от чтения.
– Тебе звонил какой-то вкрадчивый голос, – сказал второй, почему-то одетый сегодня в строгий серый костюм с блестящей заколкой на галстуке и такими же запонками на рукавах рубашки.
– Рэм, это, конечно, была женщина, – констатировал Виктор. – Только женщина может звонить на работу с утра.
– Заблуждаешься, старик. Этот голос звонил дважды вчера, но не женский. Противно приторный. Либо поп, либо алкоголик.
– Ваш намек понял, приду! – отшутился Виктор. – Ваня, скажи этому пижону с золотыми запонками, одетому как на свадьбу, что он безбожно устарел. С батюшкой у нас рандеву на следующей неделе. А алкоголика я уже пристроил в лечебницу, он там трудится на благо нашего Отечества. Таскает кирпичи в фундамент коммунизма.
– И что, теперь алкоголик не будет к нам ходить? – притворно встревожился Рэм. – Нам так его не будет хватать!
– Кстати, Рэм, он очень просил написать о нем, как он стал алкоголиком. – Может, на нравственную тему черкнешь?
– Пособие, как стать алкоголиком? – засмеялся Ваня, грузный не по годам, с большими залысинами молодой человек.
– Ладно, без вас обойдусь. Через недельку навещу его. Посмотрю, как он там устроился. – Виктор сел за стол у окна.
– Ты нянька с соской. Чего ты возишься с пьяницей? – резко сказал Рэм. – Без тебя хватает опекунов. Будешь заниматься всеми неустроенными – времени на свою работу не хватит.
– А это и есть наша работа: устроенные, неустроенные, счастливые, несчастные. Я мог бы написать в инстанцию, позвонить, завел бы переписку, нажимал, а человек ждал бы. А тут я за два дня решил все его нехитрые проблемы. Цель достигнута малыми средствами.
– Ух, какой ты у нас хороший! Ух, какой ты у нас заботливый! – засмеялся Рэм. – Пока ты сопли вытирал алкоголику, делегация из Мозамбика укатила, – тихо, но слегка иронически заметил Рэм и сделал вид, что увлекся статьей в газете.
– Это Божья кара, за грехи земные! – воскликнул Виктор, хватаясь руками за голову. – Как я мог забыть!
– Хочешь, я напечатаю проект приказа с выговором? – невинным сочувствующим тоном спросил Рэм.
– Ну и скоты! Развлечение нашли! Радуетесь! Молчали бы!
– Ладно уж! Не выламывай руки! Не рви волосы на голове и не посыпай ее пеплом. Ваня повидался с твоей делегацией. Текст на английском у тебя в столе. Переводи и сдавай, – смилостивился Рэм и отбросил газету. – Ванн, ты ему даром интервью не давай. Ты ему продай. Деваться ему некуда: либо выговор в приказе, либо…
– Почем, Иуды, нынче слово?
– Можем посчитать, – Рэм вытянул ладонь и стал загибать пальцы. – Три часа квалифицированного времени, три часа беседы по-английски, а так как пять лет учили английскому – это тоже идет в счет. Итак ты задолжал две бутылки армянского.
– Крохоборы! Еще бы бумагу и чернила посчитал, – Виктор достал из стола несколько листиков и стал вчитываться в неровно написанные строки.
– Господи, и за этот английский с меня содрали коньяк. Где вас учили? Не в Оксфорде ли? Небось этот Оксфорд находится в Одессе на Молдаванке. Только там могут так научить писать по-английски, – ворчал Виктор. – Брось к черту газету! – крикнул он Ивану. – Диктуй, я быстро напечатаю. Ни черта не разберу каракули! Не буквы, а накосившаяся публика!
Иван молча отложил газету, взял из рук Виктора листы и так же молча смял и швырнул в мусорную корзину. Вернулся на свое место и снова уткнулся в газету.
– Во психи! Во кретины! Ты писал – ты и диктуй! – он полез в корзину и вытащил смятые листы. Иван снова отложил газету, взял из рук Виктора смятые листы и подбросил их к потолку. Шмелев онемел, он глядел то на Рэма, то на Ивана и ничего не мог сказать.
Дверь отворилась, и на пороге появилась девушка в короткой юбке и кофточке без рукавов. Блондинка со вздернутым носиком стояла на высоких каблуках, отчего ноги ее казались еще длиннее.
– Что тут у вас? – спросила она серебряным голоском.
– Учим вежливости дядю Витю, – заметил Рэм.
– Не забудьте, в одиннадцать летучка, – хмыкнула девушка и исчезла.
– Будет вздрючка Шмелеву, – усмехнулся Рэм.
– Если шеф начнет потакать каждому пенсику из бывших застойников, я уйду на другую работу, – сказал Виктор, собирая разбросанные Иваном листы интервью. – Ты что, не мог на пленку записать Мозамбик?
Все промолчали, занятые своими делами. Рэм снова оторвался от газеты, поглядел как Виктор на коленях достает из-под стола последний лист и сказал:
– Ты что, главного не знаешь? Перепугался, и напрасно. Он сам может встать по стойке смирно, но за сотрудника станет грудью. Знаешь, что он сказал, когда со знатным пенсиком переговорил? «Сами наворотили таких ошибок, что нам теперь десять лет их не исправить, а тут описку в журнале увидел – и чуть не помер от возмущения». Так что успокойся!
Звонок прервал их дружескую перебранку, Виктор взял трубку:
– Шмелев слушает! А, доброе утро, Филипп Максимович! Да, меня не было, ездил встречаться с делегацией из Мозамбика.
Рэм прыснул и наклонил голову. Иван улыбнулся и тоже промолчал, а Виктор продолжал: – Обязательно приду! Просто очень этого хочу! Сейчас пройдет у нас летучка, и я приеду. – Шмелев положил трубку. – Месяц молчал и вдруг вынырнул, – заметил задумчиво Виктор. – Чего это он так тянул? А в Сочи на «ты» были.
– Ты о ком? – спросил Иван.
– Помните, я рассказывал, что меня познакомили с одним героем словацкого Сопротивления? Ничего не хотел рассказывать, все ему душу бередило. В Сочи от меня отмахнулся. А сейчас сам назначил встречу.
– Чего тут размышлять? Хватай, может на книгу наскребешь. Только я что-то плохо помню, – Рэм заинтересованно уставился на Шмелева. – Как же его…? Граблин?
– Нет! Саблин. Я ему вопросы, а он улыбается и качает отрицательно головой. Он не хотел истины, он хотел покоя, – издевательским тоном говорил Виктор, – и я не смог из него ничего вытянуть. Это я, Шмелев, и ушел от него пустым. Сколько я с ним вина на югах выпил – и все зря.
– Расскажи еще раз поподробнее, – Рэм уперся локтями в стол, подпер ладонями подбородок и приготовился слушать.
– Я как-то был в Домжуре. Встретил одного парня, мы с ним летали с дипкорпусом в Грузию. Да знаешь ты его, он снимает классно. Помнишь, слайды из змеиного питомника приносил? Так вот, он мне показал в ресторане одного человека. Во время войны он совершал потрясающие подвиги в тылу у немцев. Ордена имеет чехословацкие. Фашисты его там к смерти приговаривали, а он бежал из гестаповской тюрьмы. Его голову в сто тысяч крон оценивали. По-немецки, по-словацки, по-польски – свободно. Ринулся я тогда к нему, а он в истине не нуждался. Для него поджарка по-журналистски и была превыше истины. Я к нему со всех сторон, а он ни в какую. «Было, стоит ли об этом? Кому это интересно! Вам сенсация, а мне нервотрепка. Письма пойдут, а я хочу покоя. Те пережитые годы измотали меня, и десятка лет еще мало, чтобы отдохнуть». В общем, уперся, никакой рекламы ему не надо, никакой славы – тем более. Жил в безвестности и дальше, мол, проживет. С кем раньше воевал – почти никого нет: одни далече, другие уже не помнят. Так он мне и все концы обрубил. В Сочи я его пытал – совсем глухо. Дал несколько имен, буду пытаться через них подобраться к нему. А так уже и забывать начал.
Рэм опустил руки на стол и забарабанил пальцами.
– Чего это он больше четверти века молчал? Сейчас все спешат заявить…
– Скромный, – вставил реплику Ваня. – Был же случай. Приезжает как-то генерал на один завод и спрашивает: «Работает у вас Герой Советского Союза такой-то?» Ему отвечают: «Работает такой-то, только не Герой Советского Союза, а слесарь пятого разряда». Позвали слесаря, так генерал прослезился при его виде. Оказывается он этого генерала раненого из тыла немцев вытаскивал, жизнь и честь ему спас. А что он Героя имел – никто об этом и не знал. Звезду и орден Ленина в комоде, как священную реликвию, держала жена, чистила и марлечкой прикрывала. А по праздникам – открывала. Вот она скромность, – заключил Иван.
– Сказочная скромность, – поправил Рэм. – А все же почему этот герой словацкого Сопротивления молчал под марлечкой?
– Не будь циником! – цикнул на него Шмелев. – Наверно, бывают такие ситуации, когда до конца своих дней не будешь об этом говорить, а тем более ворошить. Это нам сейчас просто на все смотреть с колокольни десятилетий.
– Ладно, не заводись! Иди копай, пока почва размягчилась, – проворчал в ответ Рэм. – Держи нас в курсе, интересно все же…
* * *
В глубоком дорогом кресле, положив ноги на банкетку, сидел, а точнее полулежал мужчина. На вид ему можно было дать не более пятидесяти пяти лет. Густые, с легкой проседью темные волосы тщательно причесаны – волосок к волоску. Его лицо было мужественным и несколько самоуверенным, а точнее, скорее выдавало самодовольство. Он был широкоплечим и, видно, в молодости довольно интересным мужчиной. Одежда его состояла из ослепительно белой рубашки с галстуком и спортивной куртки. На коленях он держал красочный альбом Рериха и просматривал его с помощью большой лупы в оправе. Напротив всю стену большого кабинета заполняли книжные полки, где важное место занимали книги по искусству. Возле кресла мигал красноватыми бликами электрический камин, создавалось впечатление, что там пламя и жаркие догорающие поленья.
Звонок в двери пискнул и залился трелью. Хозяин не оторвался от лупы, продолжая рассматривать репродукцию.
– Юля! Открой, пожалуйста! – крикнул он жене.
Невысокая, слегка полнеющая, красивая брюнетка с короткой аккуратной стрижкой, в темном, с яркими цветами кимоно неслышными шагами, заглушенными ковром, прошла в переднюю и распахнула дверь. На пороге стоял Шмелев с неизменным своим «дипломатом».
– Добрый день! Мне нужен Филипп Максимович.
– Проходите! – Юля отступила от двери и громко в глубь квартиры крикнула:
– Макс, это к тебе!
Шмелев двинулся по коридору, стены которого были увешаны всевозможными иконами, и оказался в комнате, где в глаза ему прежде всего бросился черный полированный рояль. На его крышке стояла небольшая икона, изображающая Иисуса Христа в короне, а середину в желтом круге занимала мадонна с младенцем. Она произвела на Виктора большое впечатление, поражая своей четкостью и выразительностью, своей притягательной силой, которую ей придал неизвестный художник, проживавший в какие-то далекие времена.
Шмелев сумел мгновенно ухватить взглядом иконы на стене, шкафы, где вперемежку с книгами в дорогом тиснении расположились предметы антиквариата: вазы, шкатулки, табакерка, бронзовые часы с узорами. Он быстро справился со своим легким замешательством, мельком оглядывая светло-коричневые мягкие дорогие кресла, столик с гнутыми ножками и цифровым телефоном на нем, инкрустированный буль, напольные часы и бронзовые канделябры.
И только после этого скользящего оценочного изучения музееобразной комнаты Виктор взглянул на хозяина, который почти вписался своей аккуратностью в этот интерьер. Здесь он показался ему совсем другим, менее доступным чем в Сочи.
Снисходительно ухмыльнувшись мимолетной растерянности журналиста, Саблин сбросил с банкетки ноги и поднялся. Ростом он был высок, так показалось Виктору, на юге смотрелся ниже. Но и здесь он не имел преимущества перед Виктором. Сильный, слегка грузноватый, он выглядел довольно бодрым. Своим острым, пронзительным взглядом карих глаз хозяин буравил Шмелева и приветливо улыбался. Его лицо не отражало никаких прошлых переживаний, лишь возрастные морщины на лбу, как и у каждого человека его возраста. Лицо рано не состарилось и выглядело довольно свежим после бритья и ухода. Он был среди этого старинного богатства скорее похож на респектабельного буржуа, графа, князя из кинофильмов о старых временах, но никак не на обычного человека.
– Давай, Виктор, устраивайся как будет удобно, – крепко пожимая руку Шмелеву, проговорил низким приятным голосом хозяин. – Я тут на досуге поразмышлял и решил, что все-таки я, наверно, не прав, надо тебе немного рассказать из своей жизни. Ты мне своими вопросами разбередил душу прошлый раз. Я как-то избегал всех этих воспоминаний, отгородился от них, чтобы пожить в покое и душевном равновесии. Жестокое было время: страдания людей, гибель близких друзей, товарищей. Как не отгораживаешься, а они, как живые, иногда встают в твоей памяти, встают и смотрят, смотрят и молчат. И я понял так, что говорить за них надо мне, поэтому рассказ мой – это рассказ не обо мне, а о моих друзьях, товарищах, всех погибших в те времена. Это их право на вторую жизнь, и поэтому, я думаю, мой долг – дать им эту вторую жизнь.
Виктор смотрел на этого человека, который был для него пока загадкой, таинственной личностью, и с трудом подавлял в себе внезапно возникшее волнение.
Саблин мельком взглянул в овальное зеркало в инкрустированной раме, подправил галстук и, перебросив ногу на ногу, привалился одним боком к подлокотнику кресла. И сейчас же откуда-то – Шмелев даже не заметил, откуда – вылез большой, пушистый, с лоснящейся шерстью черный кот. Он бесцеремонно прыгнул на колени к хозяину и стал тереться мордой о его ладонь. Саблин провел рукой по холеной спине и ссадил кота на пол.
– Иди, мошенник, иди! Ты нам мешаешь!
И кот, словно поняв эти слова, неторопливой походкой довольного жизнью любимца пошел из комнаты. Саблин непроизвольно вновь потрогал галстук, и будто разговор у них был только вчера, сказал:
– То, что ты хочешь знать, наверно, уже совсем не интересно. Давно это было, людям сейчас подавай сенсации.
– Да, что вы, Филипп Максимович! – воскликнул горячо Виктор. Подвиги – они всегда бессмертны. Иначе не было бы памяти о Геракле, Прометее. Подвиги бессмертны! Разве сейчас безинтересна жизнь наших отцов? А подвиг находит всегда подражание, в нем огромная сила воспитания. На вашу молодость достались Чкалов, Папанин, Матросов, Зоя Космодемьянская. А что нам? Даже ваша жизнь для нас легенда. Так что я рад вашему решению и готов вас слушать и слушать. Жаль, что после Сочи потеряно столько времени.
– Может быть ты и прав, но есть и другие более интересные и неумирающие темы. Взгляни на эти иконы. Каждая – это целая история, эпоха.
Шмелев встал и принялся разглядывать коллекцию икон.
– Трудно представить, что все это создавали человеческие руки, – произнес он задумчиво.
Саблин тоже поднялся и, заняв позу в полоборота к гостю, произнес проникновенно:
– Я расскажу тебе такие истории о некоторых из них, что ты напишешь прекрасную повесть. Феофан Грек, Дионисий, Рублев – привлекает?
– Нет! Не привлекает. Изуграфы – не моя стихия, – Виктор пристально вглядывался в икону Богоматери. – Чтобы написать такое, нужны не только руки. Наверно, сверхестественная сила водила кистью богомаза. Это Рублев?
– Да! Ты угадал. Хотя методом геометрического вписывания пользовались в те времена все изуграфы.
Шмелев продвинулся вдоль стены и остановился перед другой иконой. Саблин передвинулся вслед за ним.
– Ну, эту я знаю, тоже Рублев – «Апостол Павел». Начало пятнадцатого века. А кто делал копию?
– Не знаю. Я нашел ее в деревне под Коломной. Каждая икона здесь – это целая история. Я много поездил по стране и всегда возвращался с какой-нибудь находкой. Есть у меня один приятель, который «рыскает» по северу или посылает гонцов. Вот, бывают находки. Я кое-что у него купил.
– Таинственное время. Граница пятнадцатого века – вспышка гениальности: Феофан Грек, Даниил Черный, Дмитрий Солунский, старец Прохор, потом Дионисий с сыновьями. Они семейно делали фрески храма Рождества Богородицы в Ферапонтовом монастыре, а сын Феодосий расписывал Благовещенский собор Московского Кремля.
Саблин с легкой улыбкой слушал Шмелева и согласно кивал головой, что означало снисходительное признание за гостем права показать свои знания в этой области.
– Потом вдруг это таинственное время кончилось. Только в середине семнадцатого века появились Симон Ушаков и Федор Зубов… А что сейчас? Ничего! Нам остались только поиски доказательств, что «Тайная вечеря», написанная Рублевым, – такой же оригинал, как и та, что написана через двадцать лет неизвестным автором. Подозревают, что это Даниил Черный, композиция идентична, одна школа, а приемы композиции – старца Прохора.
– Я смотрю, ты неплохо разбираешься. Откуда это у тебя? – заинтересованно спросил хозяин.
– Да, так, увлекался в свое время. Хотел одной девушке понравиться.
– И каков результат? – улыбнулся Саблин.
– Владею только знаниями, – усмехнулся в ответ Виктор.
– Значит, мое предложение ложится на вспаханную почву?
– Нет, Филипп Максимович! Это не мое амплуа. Я люблю смотреть на картины, они вызывают во мне необъяснимое чувство волнения и тревоги. Но писать об этом… я не умею. Наверно, слишком большая ответственность. Эмоциональной силой искусства надо распоряжаться с умом. Я много езжу по стране и не пропускаю ни одного стоящего храма, чтобы не взглянуть на те шедевры, что там сокрыты. Храм – это узкая аудитория, но монолитная своими убеждениями. Когда художник от стен и камней перешел на полотно – он произвел революцию, потому что до бесконечности расширил аудиторию и свое влияние на нее.
– И какое же у него было чувство, когда он обнаружил, что кроме стен и камней есть еще полотно и доска? – продолжал снисходительно улыбаться Саблин, и трудно было понять, всерьез ли он втягивает Шмелева в дискуссию или забавляется.
– Наверно, такое же, когда он сделал первую спичку и понял, что наконец-то освободился от кремня, – в полушутливом тоне ответил Шмелев, чувствуя, что ледок, сохранявшийся между ними с минуты его появления в этой комнате, вдруг стал разрушаться.
– Какое же твое амплуа, дорогой Виктур? – назвал он его на французский манер, с ударением на последнем слоге. – Ты тогда уехал из Сочи, а Галя мне все уши прожужжала про тебя, помнишь, длинноволосая? – понизив голос, сказал Саблин.
– Живые люди с необычной судьбой, с их героическим прошлым, – ухмыльнулся в ответ Шмелев. – Но сначала, уважаемый Филипп Максимович, удовлетворите мое любопытство. Я специально оставил на десерт вот это чудо, на рояле. Откуда оно? Кто его создавал? Я первый раз вижу подобное!
Саблин усмехнулся и, уже наслаждаясь предстоящим эффектом, поднял глаза к потолку. – Представь себе, я купил ее у одной старушки за пятерку. Здесь было четыре слоя всякой мазни, Я сам ее реставрировал, я немного в этом смыслю. Да видит Бог, – указал он на икону, – я сделал все, что мог! Знаешь, сколько ей лет? Это Византия, одиннадцатый век! Она попала в Летопись.
Шмелев с недоверием вгляделся в лицо младенца в желтом круге, и ему показалось, что на глазах у него слезинки, самые настоящие, живые слезинки. Виктор закрыл глаза, тряхнул головой, но слезинки не исчезли. Это его поразило, а Саблин сказал:
– Слезинки ненастоящие, их сотворил художник, – непонятно каким образом он угадал, что Виктор сосредоточил свое внимание на лице младенца. Позднее он будет еще не раз вспоминать эти минуты и поражаться прозорливости хозяина.
– В Летописи сказано, что поганый половец, ворвавшись в храм, метнул копье и пронзил им икону. Видите возле правого уха Христа темное небольшое пятно? Там было отверстие, рваное отверстие. В одиннадцатом веке икона пропала, и почти девятьсот лет о ней никто ничего не знал. Я ее нашел и оживил! Я! – в его словах прозвучала такая гордость за свое «я», что Виктор невольно покосился на хозяина и поразился его преобразившемуся лицу. Оно было ему недоступно и непонятно, словно он здесь не присутствовал, а где-то был там, возможно в Византии, и видел того поганого половца, что осквернил христианскую святыню.
Шмелев смотрел на икону, и противоречивые чувства боролись в нем: он не мог понять, что человек, владея таким редким экспонатом, – он мысленно не мог сразу подобрать нужного слова – как «скупой рыцарь» сидит, обхватив его, и, владея им единолично, даже не проявляет желания дать возможность людям увидеть это чудо. С другой стороны, Виктор видел в этой иконе огромную материальную ценность, которую даже не мог себе представить. Оттого у него прокрадывался в душу холодок страха, что этот шедевр может быть когда-нибудь куда-нибудь продан и исчезнет, как исчезли сотни шедевров во время революции. Его мысли еще не оформились, а Саблин уже их прочитал, перевел и дал на них ответ:
– Я носил ее патриарху, он предложил мне за нее баснословную сумму. Меня даже боялись одного отпускать. Потом патриарх распорядился дать мне машину и отвезти домой. Он так опасался, чтобы с ней чего не случилось. А я просто хотел узнать, не ошибся ли, что она из Византийского храма. А чего это ты так официально со мной и по имени отчеству?
Виктор с трудом оторвался от своих мыслей и, стряхнув эмоции, спустился на землю. Он, наконец, вспомнил, для чего пришел в этот дом. – Давайте вернемся к нашим баранам! – предложил он, усаживаясь в кресло. – Я слышал, что вас приговаривали к смертной казни? Такая судьба у… тебя, ладно, буду на «ты» и как в Сочи – Макс.
– Да, было дело, хотели повесить, – просто, без рисовки ответил Саблин. – Ты мне вот что скажи, – перешел он на другую тему. – Ты обедал сегодня?
Виктор качнул отрицательно головой, что могло означать и «нет» и «это сейчас неважно», но счел нужным пояснить:
– Холостяк. Все некогда. Потом пойду в Домжур.
Саблину стало весело, перегнувшись через кресло назад, он крикнул:
– Юленька!
Женщина появилась почти сразу, в переднике с полотенцем в руках, и с приветливой улыбкой на красивых, слегка полноватых губах.
– Как у нас с обедом? Виктор согласился с нами пообедать, – сказал он так, словно ему пришлось с большим трудом и упорством уговаривать гостя не отказать в любезности и осчастливить хозяев, съев у них обед.
Перешли в просторную, отделенную от коридора стеклянной перегородкой из толстого зеленого стекла, кухню. На столе уже стоял хрусталь, лежало столовое серебро и закуски. Одна стена здесь была украшена иконами и «кукушкой». Как вполне естественное воспринял Шмелев и стол, и скамейки светлого дерева, и палас на полу. Ему были интересны только иконы.
– Ты извини, что принимаем тебя на кухне, – улыбнулся Саблин, усаживаясь на скамью.
– Здесь мы чувствуем себя уютнее, – сказала Юля голосом мягким, грудным.
«Возможно, поет или пела», – подумал Виктор, с удовольствием разглядывая ее нежное, приятное лицо. – «Лет на двадцать моложе, но пара хорошая». А вслух сказал:
– Какие могут быть церемонии? Я и дома себя чувствую уютнее на кухне. Даже работаю там.
– Кухня – это у нас социальная проблема, – заметил Саблин и, открыв холодильник, извлек оттуда бутылку «Столичной».
– Социальная, несоциальная, а предмет, достойный внимания. Социологи утверждают, что большее время пребывания дома люди проводят на кухне, – дополнил Шмелев.
Хозяин налил водку, взял свою рюмку и кивнул Шмелеву, побуждая сделать тоже. – Давай с тобой. Юля на режиме, она нам не компания. Так за что же мы выпьем, Виктóр? – снова с французским ударением назвал он гостя.
«Может быть и хорошо, что выпью с ним. Побольше расскажет», – оправдал свою выпивку Шмелев, не подозревая, как он оказался близок к истине, начиная свое интервью с зеленого змия.
* * *
Встал Виктор поздно, пошел на кухню, достал из холодильника бутылку кефира и за один прием выпил ее всю. Вчера ради дела он не стал отказываться от водки и не заметил, как они вдвоем выпили всю бутылку. Ели, разговаривали о разных пустяках. Юля помалкивала и загадочно улыбалась, показывая великолепные, как кораллы, зубы, до того великолепные, что Виктор даже не поверил, что они у нее собственные. Наконец, когда с водкой и едой было покончено, и оба захмелели, а хозяин даже не заметил, что галстук на нем сидит не так безупречно, Юля предложила им перейти в гостиную.
– Я вам туда подам кофе, – сказала она и испытующе, долгим взглядом посмотрела на мужа. Он слегка подмигнул ей, что должно было означать, вероятно: «Все о'кей!».
В гостиной Саблин уселся в свое, видно любимое им, кресло и произнес:
– Виктор, я готов, пытай! Давай-ка я сам начну с Киева…
…Виктор сходил на кухню, взял кейс, вытащил оттуда портативный диктофон и щелкнул клавишей. Запись была хорошей и чистой, даже было слышно, как текла вода на кухне, когда хозяйка мыла посуду.
«Понятие силы духа у меня было всегда связано с личностью, только настоящие личности обладают сильным духом». – Это же я такой умник! – засмеялся Виктор. – Сильные духом, сильные личности…» – передразнил он самого себя.
– А физически сильные, по-вашему, бездуховные, – послышался в ответ голос Саблина. – Во время войны были люди, сильные духом и физически слабые, и наоборот. Например, женщины показали, что они мужества необыкновенного. Вообще война дала возможность оценить, чего стоит человек.
– Да, дорогой Макс, ты прав: физически сильные могли падать духом, а слабые бесстрашно умирать.
– Это лозунги. Если кто-нибудь скажет тебе, что не боится смерти – не верь ему, это рисовка на публику. Только в песне поется: «смерть не страшна», а в жизни все по-другому. Даже когда нет никаких надежд на лучшее будущее, умирать страшно. Я помню, сидел в камере смертников, меня пытали, и я ждал казни, надеяться не на что, а умирать было все-таки страшно. Хотелось завыть как волк от ярости и бессилия: такой здоровый и сильный, и не могу отвратить приближающийся час смерти. Тебе, наверно, после моего признания, что я боялся смерти, и писать не захочется.
– Наоборот, это вполне естественно, это человеческое.
– Признаюсь тебе, одного боялся – чтобы меня не вешали при моих товарищах. Вдруг проявлю слабость, а они это увидят? Пусть вешают, но никто не видит, плачу я, смеюсь, доставляю удовольствие своим врагам, что ослабел. Они ведь этого часто хотят – увидеть, что ты сломлен, ничтожество, ползаешь у них в ногах. Садист всегда получает наслаждение от страданий жертвы. Правда, я твердо знал, что ползать в ногах не буду и вымаливать себе жизнь ценой… да любой ценой не буду. Этого во мне нет!
– Я никогда еще не встречался с человеком, который был приговорен к смертной казни и так говорил о смерти. Были люди, которые говорили, что они не боялись умереть, больше всего боялись, чтобы о них не подумали, что они трусы. А один даже привел афоризм: лучше один раз трус, чем пять раз герой-покойник.
– Смерть – она по разному идет: к одним приходит дважды, а к другим – только раз. Есть люди, которые в ожидании смерти уже покойники – вот они умирают дважды…
Шмелев нажал клавишу перемотки и включил запись…
– Ага, вот это место. Я прочту тебе здесь по-словацки и переведу, – послышался голос Саблина. – Это означает, что диверсант по кличке Ферри, он же Макс, за преступления против рейха – нападение на поезд, убийство пятерых охранников, убийство трех немецких офицеров и другие террористические действия – приговаривается к смертной казни через повешение.
– А почему по кличкам, а не по фамилии? – спросил Шмелев.
– Они так и не узнали, откуда я родом и кто я, кроме кличек. И сейчас меня зовут Максом, мне нравится.
– Это за захват тюрьмы и освобождение заключенных вас наградили именным пистолетом и избрали почетным гражданином города?
– Да, «вальтер» подарили и сделали почетным гражданином. В той тюрьме сидел в камере смертников рядом со мной нынешний мэр города Махаловцы, вот я и стал почетным гражданином его родного города. Томаш Крапицкий считал это справедливой наградой.
…Виктор нажал клавишу, магнитофон тихо зашуршал, проматывая пленку. Снова включил запись.
– …Мне тогда было двадцать один, когда началась война, – вновь заговорил Саблин. – Я учился на четвертом курсе киевского университета…
Виктор промотал пленку до конца, перевернул ее, вставил в диктофон, несколько раз прокрутил, выхватывая отдельные фразы, и лишь перед самым концом записи наступила пауза и возник тихий едва уловимый голос женщины. «А я думал, что у меня чистая пленка», – удивился про себя Шмелев и вдруг услышал слово «Макс». Виктор просто оторопел и не мог понять, как это могло к нему попасть. Он подкрутил пленку немного назад и снова вышел на паузу, потом легкий шелест и вздох. «Зачем ты все это рассказываешь? – послышался ясный, едва уловимый голос Юлии. – Ты подумай, кому ты это рассказываешь, Макс».
Послышался какой-то непонятный шум и раздраженный глухой голос Саблина: «Пошел отсюда!»
«Наверно, кошка полезла на колени», – догадался Шмелев и услышал почти шепотом произнесенные Саблиным слова: «Ничего, Зяблик, ничего. Все как надо, не волнуйся. Пора уже заявить о себе».
Запись прекратилась, механизм выключил диктофон. «Это она разговаривала с ним, когда я выходил в туалет», – Виктор удивленно уставился на аппарат, ничего в этом не понимая. – «Она его удерживала от славы. Не хочет славы, шумихи. Странно, женщины всегда хотят славы мужей, так и они находятся под ее крылом, под лучами, под теплом этой славы. Ведь есть же у него чехословацкие ордена, там он признан как герой словацкого Сопротивления, почетный гражданин. Выходит, что она считает, что этого достаточно. Не поймешь психологию этих женщин – то они «за», то неизвестно почему «против», – подвел итоги под своими размышлениями Шмелев. – «Вот пройдусь по всему этому, нацарапаю героическую эпопею – тогда, Юленька-красавица, будете заказывать шикарные платья, чтобы ходить на встречи и приемы, у нас героев тоже чтут. Слава мужа и вас хорошо пригреет».
