О пандемии коронавируса неоднократно упоминалось на страницах этой книги. Это неудивительно: для развития Китая в эпоху Си Цзиньпина трехлетняя пандемия (2020–2022 годы) стала не только вехой, которая делит жизнь на «до» и «после». Фактически она явилась тем самым «серым носорогом», который по-настоящему испытал страну на прочность.

Успехи Китая в борьбе с коронавирусом, которые казались очевидными в 2020–2021 годах, позиционировались Пекином как доказательство эффективности «китайской модели». Однако проблемы выхода из состояния «нулевой терпимости к вирусу», сопровождавшие весь 2022 год и закончившиеся стихийными народными выступлениями, поставили вопрос совсем по-другому — а правы ли были китайские руководители в своих жестких решениях? Рефлексия по поводу этих сомнений, которые не могли не зародиться в китайском обществе, пока не привела к каким бы то ни было серьезным последствиям для правящего режима. Но рефлексия эта неизбежно будет незримым фактором, который станет сопровождать все последующее развитие Китая в 2020-х годах.

В ноябре 2019 года, в китайском городе Ухань был обнаружен первый случай болезни, которую изначально назвали синьсин фэйянь («пневмония нового типа»). К декабрю китайские ученые поняли, что вызывается она ранее неизвестным науке коронавирусом, поэтому болезнь квалифицировали как синьгуань бинду («коронавирусная инфекция нового типа»).

До 31 декабря 2019 года сведения о быстром и опасном течении неизученной болезни не выходили за пределы китайского руководства. И даже когда эти сведения проникли, мир, занятый мыслями о наступившем 2020 годе, не обратил на новую болезнь особого внимания. Различные эпидемии в Китае возникали уже неоднократно, причем обычно как раз в зимний период, предшествующий празднованию Нового года по лунному календарю. Так что и на этот раз, казалось, все обойдется территорией Китая.

Не обошлось. 11 марта 2020 года ВОЗ признал вспышку новой болезни пандемией. А два дня спустя было объявлено, что ее центром является не Китай, а Европа. В самом Китае к тому моменту уровень заболеваемости пошел на спад. А в Европе, напротив, выявлялось большее число зараженных, чем это было в Китае в пик эпидемии в январе.

К концу 2021 года по общему числу зараженных коронавирусом Китай с его полуторамиллиардным населением находился на шокирующем 114-м месте в мире с результатом всего в 96 тысяч заболевших. Достаточно сравнить это с 44 миллионами в США, 33 миллионами в Индии и даже с 7 миллионами в России за тот же период (2020–2021 годы), чтобы прийти к очевидному выводу: Китай, первым в мире столкнувшийся со вспышкой неизвестной болезни, достиг наилучших промежуточных успехов в борьбе с ней. Правда, это было сделано ценой мобилизации всего общества, пожертвовавшего рядом своих прав и свобод.

Когда эпидемия началась, у Китая не было готового плана действий. Однако Китай как никто другой в мире был готов к сценарию, требующему мобилизации ресурсов, — как минимум, ментально и организационно. Этому способствовало два фактора. Во-первых, существовал опыт преодоления эпидемий: атипичной пневмонии в 2002–2003 годах, птичьего гриппа в 2003–2005 годах, свиного гриппа в 2009 году. Во-вторых, сформировался мощный внутренний запрос на вызов, способный мобилизовать и консолидировать общество, что наилучшим образом подходит как под риторику режима Си Цзиньпина, так и под «новую нормальность», которая характеризуется замедлением темпов экономического роста и ослаблением прежних опор легитимности режима. Нынешнему Китаю нужен был вызов — и он его получил.

Кроме того, для Си Цзиньпина было важно сыграть на контрасте с предыдущим руководством, которое, как считается, показало себя мягкотелым и нерешительным в борьбе с атипичной пневмонией (тогда в Китае заболело около 5 тысяч человек, из которых 349 умерло). Поэтому, когда появились тревожные сообщения из Уханя, в Пекине отреагировали жестко и своевременно. Например, стационар на тысячу койко-мест был построен в Ухане всего за десять дней.

Одновременно беспрецедентные меры были предприняты для того, чтобы обеспечить «социальную дистанцию» и не позволить вирусу массово передаваться от человека к человеку. С одной стороны, общество испытало на себе мощнейшее воздействие пропаганды и действительно последовало призыву властей — сидеть дома и носить маски в случае необходимости выхода на улицу. Самый жесткий карантин испытал на себе Ухань. 23 января город был закрыт для въезда и выезда, а горожанам было строго предписано не покидать места жительства.

С другой стороны, власти уповали не только на дисциплинированность населения, но и на принудительный контроль над «самоизоляцией». Горожанам буквально не давали выходить из жилых комплексов (благо, в Китае они традиционно огорожены забором и снабжены своеобразным «контрольно-пропускным пунктом»). Блокпосты появились на выездах из населенных пунктов. Были приостановлены междугородние поездки — для этого китайцам даже пришлось отказаться от такого традиционного явления, как чуньюнь (массовая внутренняя миграция между провинциями в преддверии Нового года по лунному календарю). Наконец, успехи в цифровизации и методах цифрового контроля позволили ввести систему, по которой все перемещения отслеживались и были возможны только по предъявлению так называемого «кода здоровья» . Получить его можно было только после сдачи теста на коронавирус.

Нахождение Уханя на «осадном положении» продлилось 77 дней и доказало свою эффективность. 19 марта 2020 года власти отрапортовали, что в городе не зарегистрировано ни одного случая заболевания. А 8 апреля окончательно открыли Ухань для въезда и выезда и нормализовали бытовую жизнь. Из 96 тысяч заболевших за все время в КНР значительное большинство (67 тысяч) приходится именно на Ухань и пригороды и именно на первые месяцы пандемии. Иначе говоря, за пределы эпицентра болезнь распространялась весьма ограничено, а большинство локальных вспышек вируса в последующие месяцы китайские власти объясняли его «импортом», в том числе из России.

Решительные меры, примененные в Китае, впечатлили и напугали мировое сообщество. На фоне обвального распространения пандемии по всему миру «китайская модель» борьбы с ней начала казаться панацеей. И страны по всему миру, принимая ее, забывали, что, во-первых, у них не было такой мощи экономики и национально-психологических особенностей населения, как у Китая, а во-вторых, эта модель требует строжайшего соблюдения, а не полумер. Иначе говоря, нельзя просто объявить локдаун и продолжать жить обычной жизнью, как это происходило в большинстве стран мира, включая Россию.

Гораздо более действенным способом остановить пандемию стала вакцинация. Как только в необходимых объемах была произведена вакцина и проведены минимальные тестовые испытания, в Китае началась массовая кампания по вакцинации. Причем, естественно, вопрос вакцинации воспринимался не сквозь призму права человека решать, прививаться ему или нет, а сквозь призму интересов общества. Уже к сентябрю 2021 года от коронавируса был привит миллиардный пациент — то есть за несколько месяцев показатель вакцинации в КНР достиг 70 % населения. К этому моменту в КНР вовсю заявляли о победе над коронавирусом и активно использовали этот факт в партийно-государственной пропаганде. Как писал мне в середине 2021 года один китайский коллега: «Когда мы в Китае сидели на карантине, вы радовались жизни; сейчас вы поголовно болеете, а у нас дискотека».

Жесткое обеспечение социальной дистанции на ранней стадии пандемии в сочетании с мобилизацией всех ресурсов страны на создание дополнительной медицинской инфраструктуры и производство вакцины с последующей массовой вакцинацией — эта модель вплоть до 2022 года и казалась наиболее оптимальной и эффективной.

Возможно, она и смогла бы стать панацеей от вируса, но Китай — единственный, кто смог ее реализовать в полном объеме, а внешние связи, хоть и были сокращены до минимума, полностью не исчезли.

В течение января — марта 2020 года все страны, охваченные вирусом (или хотя бы паническим его ожиданием), с готовностью закрывали границы: от склонных к самоизоляции Туркменистана и КНДР до стран Евросоюза. Любопытно, что в этот период границы с Китаем закрывал не сам Китай, а его соседи. 24 января большая часть сухопутных пограничных переходов была закрыта в связи с наступлением Нового года по лунному календарю, однако во время этой вынужденной паузы о приостановлении сообщения между странами в одностороннем порядке заявили Монголия (27 января) и Россия (30 января). Позднее аналогичные меры принял и Китай, который по мере улучшения эпидемиологической ситуации у себя и ухудшения ее у соседей решил кардинально ограничить общение с внешним миром.

Примечательно, что впоследствии уже соседи объявили об открытии стран для въезда граждан КНР (например, Россия заявила об этом еще в июле 2021 года), но теперь сам Китай не спешил открываться. Во-первых, для ряда стран сохранялись ограничения на въезд. Во-вторых, даже для самих китайцев действовали строжайшие карантинные правила по приезде в страну — нужно было отсидеть две недели в специальной гостинице (причем не бесплатно), после чего еще неделю необходимо было находиться под цифровым контролем перемещений. Исключений не делалось даже для спортсменов и политиков.

Так, например, сборная Китая по футболу из-за строгих карантинных правил не могла принимать соперников дома и поэтому вынуждена была сама уехать за рубеж. С августа по ноябрь 2021 года команда жила, тренировалась и играла в Объединенных Арабских Эмиратах и домой вернулась только после окончания матчей сборных. На все это время был приостановлен национальный чемпионат — возобновился он лишь в середине декабря, после того как «сборники» отсидели положенный карантин.

Даже Си Цзиньпин никуда не выезжал и во всех международных мероприятиях участвовал исключительно в онлайн-формате. Первая поездка Си после начала пандемии состоялась лишь в сентябре 2022 года. Таким образом, он не покидал пределов Китая 32 месяца — дольше всех среди лидеров двадцати самых развитых стран мира и дольше всех лидеров Китая с момента смерти Мао Цзэдуна в 1976 году.

Определенная надежда на то, что страна приоткроется для иностранцев, каким-то образом совмещая это с жесткой политикой «нулевой терпимости» к коронавирусу, была связана с Зимними Олимпийскими играми в Пекине в феврале 2022 года. Однако и она не оправдалась. Китайцы очень хотели использовать Олимпиаду, как это уже было с Играми 2008 года, в целях продвижения своей «мягкой силы», создания образа сильного, богатого, высокотехнологичного и при этом дружелюбного Китая. Для этого нужны были иностранные болельщики, и Китай долго не мог решиться по примеру олимпийского Токио закрыть трибуны для посещения. Но возобладали соображения национальной безопасности. Было решено, что болельщики на трибунах будут, но только те, кто к началу Игр уже находится на территории Китая, и только при условии соблюдения большого числа антиковидных процедур: прежде всего, ежедневной сдачи ПЦР-теста — так называемого хэсуань .

В результате многие спортсмены, журналисты и болельщики, все-таки прорвавшиеся на Олимпиаду, оказались ей недовольны. Симптоматическим выглядел такой «крик души» журналистки Елены Вайцеховской, для которой пекинские игры были шестнадцатыми в карьере: «Что могу сказать по поводу Олимпиады. Китай сделал невероятное. Он показал всему миру, что является абсолютно неорганизованной, дремучей, дурно пахнущей и дурно кормящей гостей страной, способной вызвать даже у ко всему привыкших спортсменов только одно желание — как можно быстрее уехать». (Как это диссонирует с отзывами, которые сопровождали Пекинскую Олимпиаду 2008 года!)

Однако эти сверхстрогие меры все равно не помогали. В Китае периодически появлялись новые вспышки заболевания, причем все новых и новых штаммов, на которые ранее разработанные вакцины уже не действовали. Спустя несколько дней после окончания Олимпиады — 28 февраля 2022 года — в Шанхае были зарегистрированы первые случаи омикрон-штамма («нулевой пациент» контактировал с зарубежными туристами). Власти ответили привычным образом — ввели тотальное ПЦР-тестирование, а спустя месяц, отчаявшись справиться с распространением вируса, объявили карантинные меры. Так начался двухмесячный «шанхайский локдаун» , который нанес мощный удар по китайской экономике и стал в конечном итоге фактором смены стратегии «нулевой терпимости».

«Шанхайский локдаун» стал самым продолжительным со времен «уханьского» — того самого, который пришелся на первые месяцы пандемии. Но если зимой — весной 2020 года общество, напуганное неизвестной болезнью и решительными действиями властей, было готово терпеливо ждать улучшения эпидемиологической обстановки (огромное значение имела надежда, что после окончания локдауна начнется нормальная жизнь), то к весне 2022 года люди сильно устали. Передышки между локдаунами становились все меньше, новые штаммы и новые вспышки заболевания — все чаще. Вакцины помогали не так очевидно, сдача хэсуань превратилась в рутинную и раздражающую повинность.

Вдобавок в многомиллионном Шанхае начались самые настоящие перебои с обеспечением продовольствием. Сотни тысяч людей, годами привыкшие к улучшению материальных и бытовых условий, на несколько недель погрузились в мир суровой экономии. К тому же почти 90 % случаев заболевания протекали бессимптомно. Коронавирус на тот момент казался уже не таким страшным (и примеры зарубежных стран, где по мере приобретения коллективного иммунитета возвращались к нормальной, «допандемийной» жизни, это доказывали), — но меры, предпринимаемые властями, были все такими же жесткими.

К 5 апреля «локдаун» охватил 25 миллионов человек. Обычной практикой стало разлучение родителей с детьми в случае обнаружения вируса у детей, даже младенцев, даже при бессимптомном течении болезни. Отдельные районы закрывали на так называемый «период молчания» , в течение которого полностью запрещался вход и выход из них. Активно работала интернет-цензура, удаляя посты, выражающие недовольство или просто негативные эмоции жителей «закрытого города».

«Локдаун» продлился до 1 июня и стал мощнейшим ударом по экономике Китая, да и всего мира. В течение долгого времени был закрыт крупнейший порт КНР — шанхайский. Были нарушены производственно-логистические цепочки. Иностранные заказчики начали уходить на другие рынки.

Одновременно сохранялась опасность распространения «шанхайского опыта» и на другие крупные города. Еще в мае в Пекине закрыли школы и перенесли на середину лета гаокао  — вступительные экзамены в вузы. На неопределенный срок было отложено проведение чемпионата страны по футболу, страна отказалась от организации футбольного Кубка Азии, для которого построила несколько высокотехнологичных дорогих стадионов.

Становилось очевидно: прежняя модель не работает. Нужно от нее отказываться. Однако это было равносильно признанию ошибок руководства, и на это китайская негибкая политическая система долго не могла решиться — особенно в преддверии ответственного ХХ съезда партии, на котором Си Цзиньпин должен был пойти на исторический третий срок. Не случайно руководитель Шанхая в период «локдауна» Ли Цян на ХХ съезде получил повышение: он стал «вторым лицом» в партии и вскоре возглавил правительство. Это означает, что на тот момент власти не признавали введение «шанхайского локдауна» ошибкой.

Ситуация действительно изменилась только в ноябре — после окончания съезда. Но толчком к поистине «обвальной отмене коронавируса» стали не решения высшего руководства (оно как раз максимально дистанцировалось от непопулярной темы, оставив все на усмотрение местных кадров), а народное недовольство, вылившееся на улицы.

Стихийная демонстрация 25 ноября в память о жертвах пожара в Урумчи — в доме, куда из-за антиковидных ограничений не смогла приехать пожарная машина — стала прологом для протестов в других городах, включая Пекин и Шанхай (здесь они были локализованы на Урумчийской улице). Протесты были локальными, нескоординированными и не имели политической окраски. Тем не менее власти их давить не стали, более того, прислушались к мнению рассерженных горожан. Повсеместно, начиная с Урумчи, местные чиновники заявляли о смягчении антиковидных ограничений, а позже и вовсе любых мер контроля, включая проведение ненавистного хэсуань и использование «кодов здоровья» на мобильном телефоне.

То ли чиновники сами уже устали от неэффективной и бесперспективной политики «нулевой терпимости», то ли власти оказались так напуганы волной народного гнева, то ли с началом третьего срока Си исчезла необходимость столь строгого контроля над распространением заболевания. Так или иначе, в короткий период — буквально до конца года — все ограничения были сняты. Результатом стал обвальный рост заболеваемости, оценить который уже невозможно: власти перестали публиковать статистику по заболевшим и умершим.

Получилось — «из крайности в крайность». По субъективным оценкам собеседников, находившихся зимой 2022–2023 годов в Китае, в короткий срок заболело до 80–90 % населения. Не переболеть в этот период чем-то простудным, проживая в китайском городе, было просто невозможно. Естественно, были и умершие. Однако на этот раз власти старались искать причину не в коронавирусе, а в других факторах: начиная от естественного старения, заканчивая другими заболеваниями.

Сам же коронавирус в Китае буквально отменили. Когда летом 2023 года один из коллег автора, находясь в КНР на научной конференции, заболел и, имея симптомы, весьма схожие с ковидными, попросил сделать ПЦР-тест, ему было в достаточно грубой форме отказано. Со словами, что «коронавирус вообще неопасен», китайский медработник порекомендовал больному стандартную для подобных случаев «терапию»: Дохэ жэшуй! («Побольше пейте горячей воды»).

Внешне все вроде бы стало как прежде. В январе вновь открылись для пассажирских перевозок сухопутные пограничные переходы на российско-китайской границе. Почти трехлетняя пауза в трансграничных контактах официально завершилась. В марте 2023 года Си Цзиньпин совершил свой девятый визит в Москву. Тогда же китайские консульства начали выдавать туристические визы, а в августе был восстановлен безвизовый обмен туристическими группами.

Однако на самом деле пандемия поставила перед Китаем очень серьезные вопросы, и ответы на них в полной мере пока еще не получены. Почему система принятия и реализации решений оказалась столь негибкой и не смогла вовремя сориентироваться в изменившейся ситуации, доведя дело до «выстрела в ногу» в виде «шанхайского локдауна» и народных протестов? Не кроются ли причины в побочных эффектах того процесса централизации власти и насаждении страха в чиновниках, который продвигал Си Цзиньпин все десять лет нахождения у власти? И как будет реагировать система, столкнувшись с новым похожим вызовом? Справится ли она и с ним?