Китай вступает в период развития, когда одновременно существуют стратегические шансы, риски и вызовы, возрастают неопределенные и труднопредсказуемые факторы, в любое время могут произойти такие события, как «черный лебедь» и «серый носорог». Мы обязательно должны повышать бдительность против всевозможных бед, всегда быть готовыми к худшему сценарию, думать о потенциальных опасностях в условиях спокойной жизни и заблаговременно принимать меры предосторожности, быть готовыми выдержать суровые испытания, будь то чрезвычайно серьезные или даже катастрофические риски и вызовы.

Си Цзиньпин. Высоко неся знамя социализма с китайской спецификой, сплоченно бороться за всестороннее строительство модернизированного социалистического государства (доклад на XX Всекитайском съезде Коммунистической партии Китая, 16 октября 2022 года)

В течение всего периода правления Си Цзиньпина нарастало ощущение беспокойства. К середине десятилетия стало очевидно, что к внутренним, системным проблемам, которые были хорошо известны и с которыми боролось новое руководство, добавились проблемы другого свойства. Во-первых, они исходили в основном извне. Во-вторых, они плохо поддавались прогнозированию. Эти новые вызовы и угрозы значительно осложнили тот путь, по которому повел страну Си Цзиньпин. Сейчас именно они стали главными факторами, препятствующими осуществлению промежуточных целей развития — типа достижения «среднезажиточного общества» к столетней годовщине Компартии, а также магистральной цели развития Китая «новой эпохи» — «великому национальному возрождению».

Этим вызовам посвящена заключительная часть книги. Вынесенные в ее заголовок понятия «черный лебедь» и «серый носорог» пришли из западной политологии, но с готовностью были восприняты и китайскими идеологами, которые нашли в них ключ к объяснению непростой ситуации, в которой оказался Китай к концу первого десятилетия правления Си. «Черный лебедь» здесь означает редкое, непредсказуемое событие, которое оказывает определяющее влияние на ход вещей. «Серый носорог»  — напротив, событие довольно вероятное и очевидное, но которое эксперты и власти предержащие игнорируют, и когда оно происходит, то застает всех врасплох. Резкое осложнение отношений с США и пандемия коронавируса, о которых пойдет речь в двух первых очерках завершающей главы, скорее относятся к «серым носорогам», чем к «черным лебедям». Однако от этого Китаю не легче. Под занавес второй пятилетки Си Цзиньпина на высших постах в партии и государстве Китай столкнулся с самыми большими вызовами за несколько последних десятилетий.

Хронологически раньше начался так называемый «декаплинг» с США. Иначе говоря, экономический и технологический разрыв двух ведущих экономик мира. Разрыв далеко не полный — по целому ряду важнейших торговых позиций страны по-прежнему являются друг для друга основными партнерами, — но с далеко идущими последствиями для всего мира. Точкой отсчета «декаплинга» можно считать 2018 год, когда американский президент Дональд Трамп начал «торговую войну» против Китая. Но противоречия между двумя крупнейшими экономиками мира нарастали в течение длительного времени.

На самом деле «медовый месяц» в отношениях двух стран длился недолго — буквально десять лет, с конца 1970-х по конец 1980-х. Точкой отсчета для кризиса в отношениях, пожалуй, стали события 1989 года на площади Тяньаньмэнь, когда китайские коммунисты подавили протесты, четко показав, что не собираются во всем слушать Запад. Американцы могли уже тогда обложить молодую рыночную экономику жесткими санкциями, но перед лицом баснословных барышей от использования дешевой китайской рабочей силы предпочли продолжать торговать и инвестировать.

Китай воспринял такое решение как гарантию своего стабильного развития. Когда после 2014 года на Россию обрушились западные санкции, китайские эксперты уверяли своих российских коллег, что с Китаем бы такое точно не произошло. «Ведь достаточно глубоко интегрироваться в мировую экономику, и глобальному капиталу будет невыгодно ссориться с вами», — такую точку зрения автор этих строк слышал на научных конференциях неоднократно.

Однако недовольство Китаем возрастало — как среди американской элиты, так и среди обывателей. Американцев пугало не только стремительное развитие Китая. Гораздо более неприятным открытием стало то, что по мере своего развития Китай не перестает быть Китаем и не проявляет желания уподобиться Америке. Появилась целая теория «обмана со стороны Китая», описанная в том числе в научной литературе. Сторонники этой теории указывали, что в Вашингтоне, развивая сотрудничество с Китаем, надеялись: стратегия «вовлечения» Китая в торгово-экономический и гуманитарный обмен изменит эту страну, сделает китайское общество более похожим на западное, а внешнюю политику — более проамериканской. Пекин же использовал это сотрудничество для укрепления своей страны, но проамериканскую политику проводить не стал, тем самым обманув ожидания американских стратегов.

Наиболее отчетливо эту идею выразил госсекретарь администрации Трампа Майк Помпео, заявивший: «В течение долгого времени республиканцы, демократы, лидеры из широких научных кругов, коммерческого сообщества считали, что благодаря торговле с Китаем и его вовлечению Коммунистическая партия Китая реформирует себя, смягчится, поддержит экономические и политические свободы, и будет представлять меньший риск для политической свободы во всем мире. Но вместо этого коммунисты использовали богатство, созданное благодаря этому, для укрепления своей власти, своей власти над китайским народом, и строительства высокотехнологичного репрессивного государства, какого еще не видел мир».

Ничего подобного китайцы Вашингтону, естественно, не обещали. Более того, начиная с 1989 года вопрос даже о частичной партократизации и начале политических реформ в Китае не ставился. Однако эйфория от победы в «холодной войне» и убежденность в постулируемом Фрэнсисом Фукуямой «конце истории» была столь велика, что «мировые гегемоны», казалось, не допускали самой мысли о том, что возможно успешное развитие вне перехода рано или поздно к западной политической и социально-экономической модели. С приходом к власти Си Цзиньпина и началом преобразований, разбор которых составил основное содержание двух предыдущих глав, не замечать «китайский особый путь» было уже невозможно.

Но при Бараке Обаме Вашингтон продолжал пытаться действовать прежними методами, не рискуя разрывом связей с КНР и эскалацией напряженности в Тихом океане. А Пекин вполне был рад продолжать эту игру. Встретившись с Обамой в формате «без галстуков» на ранчо в Калифорнии спустя несколько месяцев после избрания председателем КНР в 2013 году, Си Цзиньпин даже отметил, что «китайская мечта — она про сотрудничество, развитие, мир и обоюдный выигрыш и связана с американской мечтой».

Все изменило избрание президента-популиста Дональда Трампа. Еще баллотируясь на выборы, Трамп твердил, что «своей несправедливой торговой политикой Китай насилует США». Имелся в виду прежде всего искусственно заниженный курс юаня, вследствие чего Китай зарабатывал на торговле с США гораздо больше, чем Америка от торговли с Китаем. Иначе говоря, торговый баланс складывался в пользу Китая.

В 2017 году китайский профицит в торговле составлял 335 млрд долларов: американцы покупали китайских товаров на 523 млрд, а своих продавали всего на 188 млрд долларов. Причем вторую позицию в конъюнктуре американского экспорта занимало сырье — продукция сельского хозяйства (13 млрд долларов), тогда как китайцы только электрооборудования продавали в Китай на 146 млрд, а продукции машиностроения на 110 млрд долларов.

Придя к власти, Трамп, позиционировавший себя как «человека дела», принялся реализовывать свои обещания. Сделать Америку «снова великой» у него не получилось, но отношения с «обманувшим Штаты» Китаем он действительно испортил.

Заявленной целью Трампа было выровнять торговый баланс — то есть сделать так, чтобы Штаты меньше покупали дешевые китайские товары и больше продавали дорогие товары Китаю. В январе 2018 года Трамп ввел первый пакет заградительных пошлин на товары, в производстве которых Китай является мировым лидером (солнечные батареи, стиральные машины, некоторые виды электроники). Китай ответил встречными санкциями, но в конце года согласился на переговоры, целью которых должна была стать, как ее называли в Вашингтоне, «справедливая торговая сделка».

В январе 2020 года, накануне глобальной пандемии коронавируса, в Вашингтоне заключили долгожданное «торговое соглашение». Китайцы действительно не ожидали вероломного нападения двумя годами ранее, были плохо готовы к противостоянию как с экономической, так и с ментальной точки зрения, так что итоги сделки выглядели победой США. В российских соцсетях даже поспешили назвать соглашение «капитуляцией Китая» и «Брестским миром по-китайски».

В рамках долгожданной сделки США милостиво отказались от обвинений КНР в валютных манипуляциях, снизили введенные ранее пошлины на закупаемые на 120 млрд товары вдвое, до 7,5 %, и отказались от введения новых 15-процентных пошлин на 156 млрд китайского импорта. Но зато обязали КНР за два года закупить американской продукции на 200 млрд долларов.

Однако победа оказалась пирровой. Китай избавился от иллюзий по поводу сотрудничества с США и перешел к перестройке своей экономики по принципу «двойной циркуляции» — то есть с упором на развитие внутреннего спроса. По многим позициям, которые Китай традиционно закупал в США (например, соя и кукуруза), Пекин нашел альтернативных торговых партнеров. Трамп не успел воспользоваться плодами своей победы, так как в конце года проиграл на выборах. А пандемия коронавируса, вызвавшая снижение спроса и коллапс производственно-логистических связей по всему миру, де-факто избавила Китай от необходимости выполнять условия сделки.

Китайцы надеялись, что новый президент США Байден, избранный в 2020 году, изменит антикитайскую риторику Вашингтона, но этого не произошло. Более того, если республиканцы при Трампе вели себя агрессивно, но готовы были разговаривать с Китаем как с партнером, то демократы при Байдене затянули старую песню о «ценностях свободного мира» и «мировом порядке, основанном на правилах», что исключает саму возможность диалога с теми, кто думает иначе. В период пандемии отношения стран совершенно разладились. Этому способствовали обвинения со стороны простых американцев и американских политиков в том, что именно Китай виноват в появлении и распространении коронавируса, который в США стали называть не иначе как «уханьский вирус».

Когда в марте 2021 года в Анкоридже на Аляске прошла новая встреча руководства двух стран, китайцы вели себя уже совершенно по-другому. Глава китайской делегации Ян Цзечи заявил, что «Соединенные Штаты используют свою военную силу и финансовую гегемонию, чтобы осуществлять юрисдикцию длинных рук, подавлять другие страны и препятствовать нормальным торговым обменам». Он добавил, что разговор с Китаем с позиции силы — «это не способ иметь дело с китайским народом».

Такие слова символизировали перемены, которые произошли в Китае с 2018 года. Пекин принял вызов Вашингтона и продолжает суверенную политику, исходящую, прежде всего, из национальных интересов. При этом в рамках концепции «сообщества единой судьбы человечества» он по-прежнему не отказывается от выгодного для него торгово-экономического сотрудничества. Более того, несмотря на осознанный выбор при Байдене стратегии «конкурентного взаимодействия» с Китаем и активизации американской риторики по всем чувствительным для Китая вопросам, китайские власти неизменно сигнализируют о готовности «отмотать» конфликт назад.

Что касается «торговой сделки», то после фактического срыва ее первой фазы в торговле двух стран все вернулось на круги своя. Профицит Китая в торговом балансе, с которым так боролся Трамп, после некоторого снижения в 2019–2020 годах снова укрепился. По итогам 2023 года он, по китайским данным, составил 336 млрд долларов, то есть вышел на уровень 2017 года. (США — по-прежнему главный торговый партнер КНР среди отдельных стран, но объем торговли падает, и по итогам 2023 года он стал меньше на 11,6 %, составив 664 млрд долларов.) В целом же дефицит США в мировой торговле составляет астрономический 1 трлн долларов, из которого больше трети приходится на долю Китая.

Иначе говоря, если «торговая война» была нацелена на преодоление торгового дисбаланса, то со своей задачей она не справилась совершенно. Побочным же эффектом действий Трампа стала разбалансировка отношений двух ведущих держав мира по всем направлениям: от гуманитарных контактов до научно-технического сотрудничества.

Конечная цель Америки — ограничить развитие Китая, предотвратить появление технологического стандарта полного цикла, альтернативного американскому. Грубо говоря, чтобы весь мир продолжал покупать американские смартфоны и пользоваться американскими соцсетями, а Китай оставался «фабрикой мира», производящей дешевый ширпотреб, как это было в 1990–2000-е годы, но не пытался конкурировать с США в области высоких технологий. По своей стратегической значимости эта задача оказывается важнее, чем изменение торгового дисбаланса.

В 2018 году вслед за объявлением «торговой войны» были введены серьезные санкционные ограничения в отношении китайских телекоммуникационных лидеров Huawei и ZTE . Компаниям было запрещено продавать свою продукцию, а уже заключенные соглашения по использованию китайского стандарта 5G в США отменили. Были предприняты активные меры, чтобы не допустить китайские компании к приобретению передовых полупроводников и развитию собственного потенциала по их производству. Введенный режим гослицензирования фактически остановил экспорт американских технологических компонентов и программного обеспечения в Китай.

Под давлением США отношения с Huawei разорвали крупнейшие подрядчики и мировые лидеры в производстве электроники — американо-сингапурская компания Flex и тайваньская компания TSMC. Смартфоны китайской компании были отключены от системы Android. В санкционные списки США было включено большинство передовых стартапов КНР в сфере искусственного интеллекта и облачных технологий. В сентябре 2022 года власти США еще больше ужесточили ограничения на поставки в Китай полупроводников. Одновременно американцы начали формирование альянса ведущих мировых производителей полупроводников, имеющего явный антикитайский характер.

Сокращается и научное сотрудничество между исследователями двух стран — сейчас оно и в Пекине, и в Вашингтоне рассматривается исключительно сквозь призму «угроз национальной безопасности». Фактически свернуто участие американцев в китайской стипендиальной программе «Тысяча талантов» , которую Белый дом назвал «методом получения американских технологий и интеллектуальной собственности». Прекращены совместные научные программы по линии «национальных лабораторий» США. С 2020 года идут проверки всех образовательных организаций на предмет наличия источников финансирования из КНР. Американская риторика по поводу действовавших на территории страны Институтов Конфуция возвращает нас в мрачные времена «холодной войны», маккартизма и «охоты на ведьм»: «Институты, финансируемые китайским правительством, занимаются вербовкой шпионов и коллаборационистов».

Как следствие, научный прогресс, который еще какие-то десять лет назад казался процессом общечеловеческим, сейчас оказывается разделенным по национальному признаку. Неизбежным итогом стала постепенная «суверенизация» интернета и появление как минимум двух «технологических блоков», что рано или поздно поставит все страны, находящиеся между «коллективным Западом» и Китаем, перед дилеммой стратегического выбора. Все это в конечном итоге тормозит прогресс человечества в целом.

До минимума сократились и межличностные контакты, чему способствовала пандемия коронавируса. В результате представителям разных стран стало сложнее общаться друг с другом, растет взаимная неприязнь. Как и во времена «холодной войны», важнейшим маркером отношения к человеку становится не его личность, а национальная принадлежность. Нужно сказать, что этот процесс лег на благодатную почву роста националистических и даже шовинистических настроений в Китае, а также раскола в американском обществе по ряду вопросов сугубо внутренней повестки, которые зачастую вообще непонятны из-за рубежа, но, тем не менее, провоцируют американцев на негативную реакцию в отношении иностранцев. Показательный пример — проецирование этики Black Lives Matter на ситуацию в китайском городе Гуанчжоу, где в рамках профилактики коронавируса жесткие ограничительные меры применялись в отношении африканцев.

В результате США и Китай, продолжая быть тесно завязанными друг на друга в экономическом плане, в политике и на уровне межличностного общения расходятся все дальше и дальше. Причем для обеих стран это расхождение имеет экзистенциальный характер. Если Америка убеждена, что подъем Китая неизбежно означает попытку сменить ее на позиции мирового лидера, то Китай отчетливо понимает, что действия США направлены на сдерживание его развития как такового.

Несмотря на стремление избежать открытого конфликта, проявляемое с обеих сторон, текущее состояние китайско-американских отношений можно характеризовать как «глобальное противостояние». Попытки поставить это противостояние «на паузу» (как это происходило во время встреч Си Цзиньпина и Байдена на Бали в ноябре 2022 года и в Сан-Франциско годом позже) неизбежно проваливаются из-за новых событий на «китайско-американском фронте» и накаленности элит двух стран, готовых воспринимать любые действия другой стороны сквозь призму угрозы. На этом фоне возврат к реалиям до начала «торговой войны» невозможен. А американский фактор становится главным источником рисков дестабилизации для Китая.

Таковы реалии, в которых начался третий срок Си Цзиньпина.