Часть III

Летним вечером спустя пару месяцев, когда сливы были ещё кислые, Ханнес Прагер сидел на каменном крыльце болотной виллы и ел ревень, макая неочищенные стебли в сахарницу с коричневым сахаром. Он посадил ревень в саду после того, как они убрали рулонные газоны, но он пока не вырос. Этот, у него в руках, ему дал огородник в Лангенхагене, который узнал Ханнеса.

Болотную виллу не снесли. Ханнес, Бош и Генрих из Мюнхена поехали прямиком в Ганновер, в Кананоэ. Ханнес нажал на новый, резкий звонок фермы альпака, и светловолосая женщина, уже знакомая ему, открыла им.

– Господин Прагер, – сказала она.

– Привет, Софи, – сказал он.

Она пригласила троих в дом, сварила чай с корицей и рассказала, как она после их последнего посещения, когда Бош и Ханнес увезли пианино, ломала себе голову, откуда она могла знать эти пепельные кудри. И когда потом один из пастухов альпак показал ей Mover plays piano on the street and moved my Hears, она сразу вспомнила, что это был мальчик из её класса, который когда-то для неё пел. Она обняла Ханнеса и надолго затихла, когда Ханнес сказал:

– Я хочу купить этот дом.

Это были короткие, бестолково проведённые Ханнесом переговоры о сделке, которая так взволновала Генриха Хильдебранда, что Ханнес боялся, уж не вымостил ли он этой сделкой ему дорогу на тот свет. Софи сперва сказала, что вилла не продаётся, немного ещё поломалась, рассуждая о благе альпак и в конце концов назвала такую цену, которая ей самой показалась бесстыдной.

Ханнес заплатил за виллу весь свой аванс за Mover и гонорар за турне. В первый день весны Генрих и Ханнес въехали туда. Бош остался в Гамбурге. Он сказал, что Себастиан Блау без него вообще потеряет всякий контроль над своей жизнью.

В один из тёплых дней по дороге, ведущей к вилле, прикатил Бош. Ханнес услышал знакомый мотор фургона «Транспорте-форте» раньше, чем увидел машину. Припарковавшись, Бош отводил глаза.

– Чего уставился, дурья башка? Идём, поможешь мне, – сказал он, выходя из кабины.

Ханнес обошёл машину, на которой они с Бошем лет десять возили по Северной Германии инструменты. Бош стоял перед дверцей кузова и улыбался, как король мира. Внутри кузова, прочно пристёгнутое ремнями, стояло пианино из детства Ханнеса, то самое, которое они с Бошем увезли когда-то на свалку металлолома.

– Ты? – спросил Ханнес, потрясённый.

– Да, – сказал Бош.

Когда они достали пианино из фургона и подняли его в бывшую столовую виллы, Ханнесу оно показалось почти лёгким.

Бош во второй половине дня уехал и позднее вернулся с бутылью домашнего вина, он раздобыл его у сицилианца, у которого когда-то Ханнес, Генрих и Бош обедали при посещении дома престарелых. Он привёз также скатерть в красно-белую клетку, которую ему подарил официант маленькой траттории.

Вечером Ханнес сварил макароны с поджаренной панировкой и грубо порубленным чесноком, Паста с крошевом, как это называла его мать. Генрих приготовил стол под старым сливовым деревом, накрыв его скатертью. Стол был накрыт на четверых. Никто не проронил ни слова насчёт пустой четвертой тарелки.

Был долгий тёплый вечер, они ели много, так что уже больше не могли, никто не жаловался, что макароны были переварены. Они пили домашнее вино, а Генрих виноградный сок, от которого он казался пьянее остальных. Ханнес оглядел всех по очереди, заглянул в их смеющиеся лица, посмотрел на старые, в коричневых пятнах руки Генриха Хильдебранда, которыми тот жестикулировал, рассказывая свои истории. Как Бош закрыл глаза, когда с восхищением пробовал тирамису, которое Генрих взбил им всем на удивление. Как Генрих, доставая чили, положил ладонь на плечо Боша.

Вечером они разожгли на торфянике костёр из старой мебели заводчиков альпак. Пламя поднималось в рост человека, потому что Бош и Генрих всё продолжали разламывать столы и бросать обломки в огонь и не могли остановиться. В полночь они тихо сидели перед догорающим костром.

В тот день, когда Ханнес ел ревень с коричневым сахаром, утром он немного сочинял. Осенью он будет записывать свой второй альбом и наиграет на пианино своего детства, в котором по его заказу поменяли резонатор. Джулия и Ханнес спорили о том, не сделать ли ещё одно концертное турне. Они отложили решение на потом, но для себя Ханнес уже всё решил. Теперь он слушал, как Генрих спускался по лестнице вниз; лестница была отреставрирована, но, к счастью, уже снова скрипела. Генрих в эти дни каждое утро запирался в своей комнате, и Ханнес слышал его неторопливое, но постоянное тюканье по клавиатуре. Только вчера вечером Генрих объявил, что роман близок к завершению. В одном углу сада он посадил рассаду гаванского перца «хабанеро» и скоч-боннет-чили, каждый день их поливал и заговорщицки обещал Ханнесу, что они будут ему поклоняться, когда урожай созреет.

Генрих, кажется, помолодел с тех пор, как вернулся на болото. Он присел с податливыми коленями рядом с Ханнесом и взял у него стебель ревеня.

– Ты всё ещё ждёшь её? – спросил Генрих, проследив за взглядом Ханнеса на дорогу.

После той ночи с Полиной Ханнес размышлял над вопросом, поймёт ли он когда-нибудь лучше, что это такое – любовь. Может, это надежда на человека, который нас поймёт. Может, это такая надежда, без которой жизнь была бы невыносимой: что в конце – несмотря на все травмы, ошибки, заблуждения, недоразумения и глупости, – что в конце всё образуется. Может, любовь – это лишь синоним слова надежда.

Оба долго сидели так и смотрели на заходящее солнце, которое расплывалось в красном. Ханнес чувствовал усиливающийся ветер. Он смотрел через болото, которое как раз теперь выглядело в точности так, как в его детстве. Он заметил птицу, которая низко скользила над лужей и искала себе укрытие в одной из старых берёз. Скоро пойдёт дождь.

– Пойду-ка я, наберу слив, – сказал Ханнес и поднялся. Но перед тем, как спуститься по ступеням, он замер и посмотрел в конец дороги.

Генрих Хильдебранд поднял голову, глянул на Ханнеса, как тот вытянул шею и закрыл глаза, и был уверен, что Ханнес Прагер что-то слышит.

Наутро после мюнхенского концерта, в отеле «Мандарин Ориенталь», Ханнес из постели смотрел, как Полина одевалась. В конце она стояла перед ним в джинсах и чёрном пуловере, который, как он боялся, принадлежал её мужу, и долго смотрела на него. Она повернулась к двери.

– Погоди, – окликнул он, встал с постели, подошёл к своему чемодану и достал старое фото в рамочке с Джоном Дэниелом, этот портрет гориллы сопровождал его как талисман на всех этапах его турне. Ханнес немного подумал о Себастиане Блау, который заходил к нему в гримёрку, чтобы сказать, что жизнь даёт человеку не так много шансов и что он хотел на Божью милость воспользоваться своими.

– Ты это помнишь? – спросил Ханнес.

Поли кивнула.

– Я помню сказки Генриха.

– Знаешь, как эта история закончилась?

– Я даже погуглила однажды. Печально. Одиноко. Джон Дэниел издох в каком-то американском цирке, когда ожидал женщину, которая его вырастила. Цирковые знали, что он умирает, потому что сильно тоскует по ней. Она якобы даже села в Англии на океанский пароход, но Джон Дэниел уже умер, когда она приехала.

Ханнес протянул ей это фото. Он смотрел ей прямо в глаза, и ему нисколько не было тяжело.

– Я хочу, чтоб ты взяла это с собой.

– Зачем?

– Чтобы ты меня опять не забыла.

– Я не могу тебя забыть никогда.

– Я хочу, чтобы ты мне это вернула.

– Что это значит?

– Приезжай ко мне на болото. Бери с собой сына. Мы должны быть вместе. Я хочу, чтобы мы снова были вместе, Поли. Я хочу только этого.

Она взяла фотографию в рамочке и поцеловала ее.

– Это не подлинная история, – сказал Ханнес.

– Что?

– Что Джон Дэниел умер. В цирке. Было не так.

– Это было именно так. В Википедии написано.

– Они это написали только для того, чтобы Джона Дэниела и женщину оставили в покое. Она его спасла в последний момент.

– Ханнес.

– Я это знаю.

– Ну-ну.

– Они вернулись домой. Весь мир говорил, что они не подходят друг другу. Была тысяча вещей, которые противились этому, другой мужчина, работа в другом городе. Но они отправились домой вместе. В самом конце, когда уже никто на это не рассчитывал, она приехала.

Полина улыбнулась в последний раз за этот день.

– Ты придёшь домой? – спросил Ханнес.

– Я наводила справки, вилла теперь принадлежит каким-то придуркам с мотивацией.

– Я её выкуплю для нас.

– Мальчишка ты.

– Ты приедешь? – спросил Ханнес, теперь уже тихо; это в его собственных ушах звучало безумно, как будто он спросил её, не хочет ли она вернуться с ним в прошлое, но об этом он должен был бы спросить её гораздо раньше. Он знал, его вопрос ведёт не в прошлое, а в будущее.

– Ты белены объелся? – тихо спросила Поли.

И тут он улыбнулся.

Она погладила его по щеке, приникла к нему на длительность четырёх слогов и что-то тихо сказала ему на ухо.