[587] Тягостное ожидание
Янь Гун опомнился, поглядел на кулак, который успел прикусить до крови, и вытер руку об себя. Теперь, когда опасность миновала – ведь миновала же?! – к евнуху вернулась трезвость рассудка. Он обвел глазами покои, зацепился взглядом сначала за бесчувственного змеиного демона, потом за сломанные доспехи.
– Нужно замести следы, – пробормотал он. Ему почему-то казалось, что всей правды никому знать не стоит.
Он воспрянул и принялся за дело: нужно смыть с Ли Цзэ оставшуюся кровь, перевязать рану – которой не было – и уложить его на кровать, а потом избавиться от… нет, не от змеиного демона, как бы ему того ни хотелось, а от обрывков окровавленной одежды, и доспехи отмыть. Янь Гун полагал, что Ли Цзэ, когда очнется, пожелает увидеть и то, и то. Чем он и занялся.
Одежду и испачканные кровью и грязью полотенца Янь Гун связал в узел, чтобы потом сжечь, доспехи положил на стол сушиться, а до змеиного демона он бы и пальцем не дотронулся! Пораскинув мозгами, Янь Гун позвал придворных дам и велел им унести царскую наложницу, которая «лишилась чувств при виде раненого царя», в павильон Феникса, причем наказал им сторожить Мэйжун и не дать ей сбежать.
– А зачем Юйфэй сбегать? – не поняла старшая придворная дама.
– А затем, что царских наложниц полагается хоронить вместе с царем, если тот умирает, – сказал Янь Гун сердито. – Если Цзэ-Цзэ умрет, Юйфэй отправится следом. А если она сбежит, то с царем похоронят всех вас, понятно?
Придворные дамы всполошились и клятвенно пообещали глаз с нее не спускать. Янь Гун еще и охрану приставил к павильону и тихонько наказал стражникам, чтобы они убили Мэйжун, если та попытается самовольно покинуть покои Хуанфэй.
Теперь предстояло разобраться с министрами, которые горели желанием узнать, что с их царем. Янь Гун в царские покои их не впустил, заявив:
– За Цзэ-Цзэ следить буду я сам, никто к нему не войдет без моего позволения!
Янь Гун уже никому не верил. Если даже царская наложница оказалась демоном…
– Так… что с царем? – не понял Синий министр. – Юйфэй спасла его или нет?
– Скоро узнаем. Цзэ-Цзэ лежит без памяти, но он не умер, когда оно… она… – Янь Гун запнулся на секунду, – вытащила обломок копья из его сердца.
– Какая искусница! – восхитился Зеленый министр. – А кто зашил рану?
– Я, – солгал Янь Гун.
Министры восхитились и его мастерством, но при этом пытались заглянуть через его плечо в царские покои. Они видели смутные очертания тела Ли Цзэ, лежащего на кровати, но разглядеть подробности мешал опущенный предусмотрительным евнухом полог.
– Когда Цзэ-Цзэ очнется, вы сможете войти, – категорично сказал Янь Гун и сделал себе мысленную пометку, что нужно будет сговориться с Цзао-гэ, чтобы он с молодцами из сотни Чжунлин по очереди дежурил у покоев Ли Цзэ и никого не впускал.
В этом дворце, не считая самого Ли Цзэ и, разумеется, Юань-эра, доверять Янь Гун мог только им – издавна проверенным товарищам.
Потянулись тягостные дни ожидания. Ли Цзэ не приходил в себя, Су Илань тоже, но жизни их явно ничего не угрожало: пульс был слабый, но размеренный, дыхание не прерывалось. Янь Гун смачивал губы Ли Цзэ, даже пытался влить немного воды ему в рот, но зубы Ли Цзэ были плотно сжаты, и вода проливалась. Однако же, как заметил Янь Гун, Ли Цзэ не показывал признаков обезвоживания или истощения, не считая смертельной бледности, выглядел он здоровым – насколько вообще здоровым может выглядеть человек, которому недавно пробили грудь копьем до самого сердца.
Со змеиным демоном было так же: придворные дамы докладывали, что Юйфэй спит, не просыпаясь, но красота ее не увядает.
«Еще бы, – подумал Янь Гун мрачно, – это ведь лишь маскировка змеи!»
Янь Гун был при Ли Цзэ неотлучно, и если бы Цзао-гэ и Юань-эр не следили за тем, чтобы он ел и пил, насильно заставляя его это делать, то евнух давным-давно бы сам свалился от истощения.
– Отдохну, когда Цзэ-Цзэ очнется, – неизменно повторял он.
Цзао-гэ и Юань-эр переглянулись, кивнули друг другу. Цзао-гэ, примерившись, опустил ребро ладони сзади на шею Янь Гуну, тот повалился ничком.
– Так-то оно так, – сказал Цзао-гэ, беря бесчувственного Янь Гуна на руки, чтобы унести в евнуховы покои, – но если, очнувшись, Ли-дагэ увидит вместо него полудохлую мумию, то ничего хорошего ждать не стоит.
Янь Гун проспал три дня. Ничего за это время не случилось. Цзао-гэ и разбойничья сотня сменяли друг друга и следили, чтобы в царские покои никто, кроме них, не входил. Но Янь Гун, очнувшись, все равно изругал Цзао-гэ последними словами.
Цзао-гэ ухмыльнулся и по старой памяти отвесил Янь Гуну подзатыльник:
– Поговори мне еще!
– Я царский евнух! – возмутился Янь Гун.
– А я царский генерал! – возразил Цзао-гэ.
– Вы никогда не заткнетесь?..
Увлеченные собственным спором, Янь Гун и Цзао-гэ даже не заметили, как их царь пришел в себя. Ли Цзэ очнулся незадолго до того, как их ссора начала порастать мощными криками. Мысли у него после долгого забвения еще путались, а перебранка этих двоих нисколько не помогала вернуть ясность рассудка. Он не мог еще сесть, или отдернуть полог, или запустить в них чем-нибудь, оставалось только надеяться, что они расслышат его голос.
Янь Гун и Цзао-гэ уставились на него, раскрыв рты, стало быть – расслышали, а потом:
– Цзэ-Цзэ!!!
– Ли-дагэ!!!
– Я, конечно, понимаю, от избытка чувств и все такое, – сердито и вполне ясно выговорил Ли Цзэ, – но не могли бы вы уже с меня слезть?!
