Глава 6

Этос на практике

Ценность гипотезы, выдвинутой в начале предыдущей главы, не зависит от возможности или невозможности продемонстрировать, что все жители Монтеграно или хотя бы некоторые из них осознанно следуют сформулированному в ней правилу. Для того чтобы гипотеза была полезной, достаточно показать, что они ведут себя так, как если бы ему следовали.

В действительности, однако, поведение жителей Монтеграно – во всяком случае, то, которое демонстрируется ими не по привычке, – основано на отношениях, ценностях, убеждениях и идеях, которые согласуются с этим правилом и могут быть к нему сведены. В этой главе перечисленные составляющие этоса будут описаны в том виде, в каком они воплощаются в поведении людей. Однако в Монтеграно, как и везде, существует расхождение между «реальным» и «идеальным» поведением – между тем, «что есть» и «как должно быть». Поэтому в следующей главе описание отношений, ценностей, убеждений и идей будет продолжено, но там акцент будет сделан на этосе как комплексе норм, имеющих мало общего с житейской практикой.

Рассказ об этосе Монтеграно следует начать с того, что индивид в нем неразрывно привязан к семье. По сути, едва ли правомерно говорить о личности взрослого человека вне контекста семьи: он существует на свете не как «я», а как «родитель». В большинстве из 320 историй, рассказанных 16 крестьянами в ходе тематических апперцептивных тестов, главный персонаж явным образом и без всякой необходимости с точки зрения развития сюжета называется отцом или матерью, сыном или дочерью. Как волшебные сказки начинаются со слов «жил-был король…», так испытуемые из Монтеграно начинают свои рассказы словами «однажды отец…». Если рассказчик хочет пробудить сочувствие к своему персонажу, он описывает его как бедняка, который трудится с утра до ночи, чтобы прокормить своих многочисленных отпрысков, или, если речь идет о женщине, как бедную вдову с единственным ребенком.

Семья состоит из отца, матери и их неженатых и незамужних детей. У них, разумеется, есть родственники, но они в строгом (и оттого узком) смысле членами семьи не считаются.

Взрослый человек, таким образом, рассматривается как родитель, воспитывающий детей. В Монтеграно воспитание детей считается – и на самом деле является – тяжелой, непрекращающейся борьбой. Только ради того, чтобы члены семьи не умерли от голода, родители вынуждены работать, не покладая рук. Но ведь на них, кроме того, лежит обязанность «вывести детей в люди», то есть дать им возможность вступить в брак и вырастить собственное потомство. Это невозможно сделать без того, чтобы не приносить постоянных «жертв» ради детей. («Жил на свете бедный человек, у которого было много детей и который всем пожертвовал, чтобы вывести их в люди…» – типичное начало истории, рассказанной в ходе ТАТ.) Дети, естественно, ленивы и своенравны; бывает, что никакими нотациями, выволочками и побоями любящим родителям не удается наставить их на путь истинный. Поэтому отцу и матери приходится тратить массу сил, чтобы справиться с врожденным легкомыслием своих отпрысков. («У бедного человека был сын, который не слушал отцовских советов…»)

Старания Джеппетто направить на верный путь своего Пиноккио – типичный пример того, что является основным и неизбежным занятием любого жителя Монтеграно.

Невзирая на все усилия родителей, семья может быть внезапно разрушена или принуждена просить милостыню. Крестьянин постоянно ждет ужасных несчастий, которые могут в любой момент свалиться на его голову. О бедствиях или неприятностях говорится в 90 процентах историй, рассказанных в ходе ТАТ; в некоторых историях бедствия и неприятности удается предотвратить, но в подавляющем большинстве – нет. Только две или три из 320 историй имели радостный настрой.

Вот, например, какую «картину» жена Прато «увидела» на чистом листе. Все жители Монтеграно, проходившие тестирование, рассказывали похожие истории, оканчивающиеся смертью и непоправимыми бедствиями:

Женщина горестно смотрит на умершего ребенка. Семья у нее очень бедная, они с мужем много работали и во всем себе отказывали. Ребенок у них был единственный, и поэтому они его безмерно любили и ничего ради него не жалели. Но однажды ребенок заболел. Родители решили сначала, что болезнь у него пустяковая, но он никак не выздоравливал; наоборот, ему становилось все хуже. На то, чтобы его спасти, они потратили то немногое, что у них было, но врачи больному не помогли. Проболев полгода, ребенок умер, оставив мать с отцом в горе и нищете.

Таблица 3. Доля историй, рассказанных в ходе ТАТ, в которых содержится тема бедствий и неприятностей, %

Обычные люди, принадлежащие к другой культуре, при прохождении теста не выказывают такой поглощенности темой не счастий. В таблице 3 ответы крестьян из Монтеграно сравниваются с тем, как отвечали на задания того же теста сельскохозяйственные работники из провинции Ровиго и фермеры из штата Канзас. Все 16 жителей Монтеграно рассказывали истории, заканчивающиеся бедствием, – в среднем по 8,7 такой истории каждый. Из 10 северян 9 человек рассказали в среднем по 2,9 такой истории. Из 30 сельских жителей Канзаса только у 19 человек рассказы иногда заканчивались бедствиями, причем на каждого из них приходится по 1,5 рассказа с таким концом.

Жители Монтеграно отдают себе отчет в этом своем обостренном страхе перед будущим и даже используют для него особое слово. Preoccupazione — это смесь озабоченности, страха, тревоги и постоянного ожидания беды. Это чувство может быть связано с каким-то конкретным, даже не очень важным вопросом. Но чаще всего словом preoccupazione описывают смутный хронический страх за благополучие семьи. Вдруг буря уничтожит урожай? Или умрет один из родителей, а то и оба сразу? Крестьянин считает тяжкий груз вечного беспокойства отличительной особенностью своего класса. Но благородный господин тоже может испытывать preoccupazione – например, задумавшись, что станет с его семьей, если он не сумеет собрать приданое для дочерей.

Как видно из таблицы 4, крестьянин из Монтеграно больше боится природы, чем человека. В нем особенно велик страх смерти по естественным причинам. Северяне рассказали так мало историй с катастрофическим концом, что таблица не позволяет сделать о них сколько-нибудь надежных выводов; однако, насколько можно судить, беды они склонны ждать скорее от человека, чем от природы.

Таблица 4. Причины смерти в рассказанных в ходе ТАТ историях, которые заканчиваются преждевременной гибелью, %

* * *

В таком пугающем мире взрослый член семьи не может рассчитывать только на собственные силы и предприимчивость. Условия и пути достижения успеха определяет не он. Даже добившись желаемого, он может в итоге пасть жертвой враждебного стечения непреодолимых обстоятельств. Вот, например, история, которую рассказал Паоло, глядя на чистый лист:

На этой картинке нарисован красивый дом с садом и небольшим фонтаном перед входом. Один человек с огромным трудом и во всем себе отказывая сумел скопить немного денег. Он купил участок земли, а сам при этом продолжал упорно работать и зарабатывать. Со временем, жертвуя всем чем только можно, он построил этот прелестный, просторный дом. Но порадоваться достигнутому человеку не удалось: как только дом был закончен, человек неожиданно умер.

Некоторые – но далеко не все – жители Монтеграно ищут защиты от бедствий у святых и Бога. Так, крестьянка, чья жизнь состоит из ежедневной дороги на принадлежащее ей поле и обратно домой, благодарна Богу, по милости Своей оберегающему ее в пути.

Проснувшись утром, я благодарю Бога за то, что Он сохранил нас для нового дня, а вечером, когда мы с козой, свиньей, барашком и детьми возвращаемся домой с поля, я ложусь спать и благодарю Бога за то, что Он дал нам прожить еще один день… что день прошел, не принеся вреда.

По мнению верующего, только божественное вмешательство способно обуздать яростный смерч событий, привнести в жизнь островки порядка и предсказуемости, тем самым создав условия для того, чтобы человеческие усилия могли увенчаться успехом. Паскуалина каждое утро начинает словами: «Боже, помоги мне прожить этот день». Она говорит так, потому что бедна и поэтому должна уповать на Божью помощь. Паскуалина знает, что Ему известно, как ей живется, и что именно по Его воле ей живется так, а не как-то иначе. Чтобы ни происходило, она всегда в руках Божьих. Ничто ей не дается без Его помощи.

В этом году мы посеяли три томоло пшеницы и надеялись собрать четырнадцать или пятнадцать. А собрали пять. Но каждый год мы все равно сеем, потому что верим, что Бог от нас не отвернется. Так и сеем каждый год в надежде на лучшее и на Его помощь.

Беду отводит Бог, но набожному человеку тоже неплохо бы в этом поучаствовать. Паскуале с женой ежегодно покупают удобрения, «чтобы, если Христос пошлет нам хороший год, то, что зависит от нас, было бы уже сделано». Но поскольку невозможно заранее знать, вмешается Бог или нет, с Ним жизнь не более предсказуема, чем она была бы, если бы Его не существовало или если бы Он никогда не вмешивался в ход событий. «Все, что мы имеем, нам дает Христос, – говорит Паскуале и тут же добавляет: – Но при всем при том, мы всегда в глубоком проигрыше». Они с женой сделали ставку на Божью милость и из года в год покупают удобрения, отчего погрязли в долгах. Многие в Монтеграно совсем не набожны. В том, что Бог есть, они не сомневаются и считают нужным относиться к Нему с уважением. При этом, как они считают, ни хорошим поведением, ни даже молитвой Его милости и заступничества не заслужить. Бог – как везение, которое, если им можно управлять по собственному усмотрению, перестает быть везением. Получается, что настоящего успеха помогают добиться либо везение, либо благосклонность святых, а никак не бережливость, трудолюбие и предприимчивость. Эти добродетели важны лишь для того, кому и без того везет, и мало кто готов потратить массу душевных сил – как и кучу удобрений – в надежде на такое маловероятное развитие событий.

Идея, что благополучие человека почти полностью зависит от неподвластных ему обстоятельств – от везения или от каприза кого-то из святых, – а сам он может, в лучшем случае, только развить удачу, а не добиться ее, без сомнения мешает проявлению инициативы. Ее влияние на экономику очевидно: обитатель такого изменчивого мира не станет экономить средства, чтобы вложить их в расчете на итоговую прибыль. На политику это представление также влияет. Там, где все зависит от везения или вмешательства свыше, нет смысла в совместных действиях. Община, как и отдельный человек, может молиться или надеяться, но вряд ли попробует взять свою судьбу в собственные руки.

* * *

В Монтеграно считается, что поведение человека определяется условиями его жизни – жестокими и бессмысленными. В полном опасностей мире муж и отец обязан делать все возможное, чтобы защитить семью. Все свои силы он должен посвятить ее interesse, который заключается в получении краткосрочной материальной выгоды. Неустанная и изощренная погоня за выгодой не может служить гарантией благополучия семьи, поскольку угроза бедствий нависает даже над самыми неутомимыми. Но сколь бы ничтожной на фоне умопомрачительного непостоянства мироздания ни выглядела забота об interesse своей семьи, только эта забота и дает человеку хоть какую-то надежду ее защитить. В представлении жителей Монтеграно, принести пользу другому можно исключительно в ущерб собственной семье. Поэтому они не могут позволить себе не только роскошь щедрости, когда другим дается больше, чем им причитается, но и роскошь справедливости, когда другие получают положенное им по праву. Так уж устроен мир, что все, кто не принадлежит к узкому семейному кругу, – это как минимум потенциальные конкуренты, а значит и потенциальные враги. Правильнее всего относиться к ним с подозрением. Глава семьи знает, что другие семьи завидуют его семье, опасаются ее и, скорее всего, хотят ей навредить. Поэтому ему самому следует опасаться других семей и быть готовым им навредить, чтобы им было труднее навредить ему и его семье.

Даже внутри семьи солидарность не бывает полной и симметричной. Считается, что до тех пор пока дети не достигли брачного возраста, они должны подчинять свои желания interesse семьи. Прато, например, проходив два года в учениках сапожника, был вынужден бросить обучение и вместо этого начать зарабатывать деньги на приданое сестре; удачно выдать ее замуж было для семьи важнее, чем дать Прато возможность сделаться ремесленником. По мере взросления детей их самостоятельность растет, а ко времени вступления в брак они уже больше пекутся об interesse своей будущей семьи, вплоть до того, что готовы подчинить ему interesse старой, родительской семьи. Так, из рассказа Марии Прато о том, как у ее младшего брата случайно удавился барашек, совершенно очевидно, что ее interesse в той ситуации был не таким, как у отца, матери и брата.

Это был барашек Пеппино, и он так расстроился, что лег и проплакал всю ночь. Отец тоже плакал. Вся семья плакала. И даже я, потому что этого барашка, не сдохни он, мы могли бы приготовить гостям на мою свадьбу.

Браки обычно заключаются по соображениям interesse, и, пока не произнесены обеты, обе стороны сделки относятся друг к другу с глубоким недоверием. Вот как Прато рассказывает историю своего жениховства:

В 1935 году я дорос до того, чтобы жениться. Сестры хотели, чтобы я скорее нашел себе жену, потому что им было некогда меня обслуживать.

В то время был такой закон, что тот, кому исполнилось 25 и он еще не женат, должен платить налог на безбрачие – 125 лир. Это было очень много, потому что за такие деньги надо было работать 25 дней. Я все хорошенько обдумал и, в конце концов, решил жениться.

Моя теперешняя жена работала тогда вместе с родственниками моего тогдашнего нанимателя. Однажды я остановил ее на улице и позвал замуж. Она согласилась, но еще надо было просить ее руку у отца. Он моей просьбе обрадовался, и мы обсудили с ним, что она должна с собой принести [в качестве приданого] и что должен делать я.

Он позвал меня прийти к нему в гости с матерью, чтобы все у нас было как положено. Мы с матерью пришли и славно у него попировали. Каждый раз, когда я хотел встретиться со своей невестой, мне надо было спрашивать разрешения у моего хозяина.

В 1937 году я попросил невесту и ее семью поторопиться, чтобы сыграть свадьбу, пока мне еще нет 25 лет. Ее отец сказал, что у нее не готово приданое. Тогда я спросил его, нельзя ли для начала заключить гражданский брак, чтобы не платить налога. Мы поженились в мэрии 6 февраля 1938 года, на два месяца позже, чем надо бы, и мне за тот год пришлось заплатить налог.

Через какое-то время мы с матерью поехали к тестю в Аддо, чтобы окончательно договориться, что нам даст семья невесты [в качестве приданого]. Мать хотела, чтобы все было оформлено у нотариуса. Тесть дал нам один томоло земли, а моя мать – маленький домик, но выговорила себе право в нем жить. Все это нотариус, как положено, записал на гербовой бумаге. Когда жена наконец управилась с приданым, мы обвенчались. Это было 25 августа 1938 года.

Когда создается новая семья, прежние семейные связи молодоженов слабеют. В период подготовки свадьбы жених и невеста имеют массу возможностей испортить отношения с новой родней. Прато продолжает:

Незадолго до венчания я поехал к тестю, чтобы обсудить, как устроить праздник и как нам всем добираться из одного города в другой. Мать моей жены давно умерла, поэтому вместо нее была мачеха. Вся из себя надутая, мачеха спросила, как я думаю везти жену из Аддо в Монтеграно. «Я найму один автомобиль, – сказал я, – вы – другой, и так мы поедем в Монтеграно». Она только фыркнула.

В назначенный день я на автомобиле поехал в Аддо, и мы обвенчались в церкви. После этого мы с женой сели в машину, и с нами еще кто-то из гостей. А тестю с тещей места не хватило, и они на меня страшно разозлились. Но я был не виноват – они запросто могли найти себе другую машину.

Часто, когда мужчина женится, у него портятся отношения с родителями, братьями или сестрами, а то и со всей родительской семьей разом. До женитьбы Прато отдавал заработанное матери, чтобы помочь ей собрать приданое для сводной сестры. После свадьбы отношения со сводной сестрой у него стали хуже некуда, а с матерью они долгое время не разговаривали.

Родственная неприязнь полезна тем, что предохраняет новую семью от возможных претензий со стороны прежней. Но при этом она мешает родственникам сотрудничать друг с другом. Раздробление земли на крошечные, разбросанные по большой территории участки происходит отчасти в результате семейных дрязг. Например, к участку Прато примыкает участок, принадлежащий его сводной сестре. Сама она эту землю обрабатывать не может, а продать или сдать в аренду Прато не хочет, поэтому участок пустует. Если бы крестьяне умели лучше ладить со своими братьями и сестрами, в некоторых случаях это дало бы возможность путем серии обменов усовершенствовать межевание земли.

Даже безо всяких размолвок, после того как сын женится, его привязанность к родителям практически сходит на нет. Считается, что женатый сын, у которого есть свои дети, не обязан заботиться о благополучии родителей, если они, конечно, совсем уж не голодают. Сельскохозяйственный работник объясняет:

Члены моей семьи никогда ничего для меня не делали, и я тоже ничего для них не делал. Если они оказываются у меня дома, и у меня есть хлеб, я предлагаю им хлеба. Если я прихожу к ним домой, и у них есть хлеб, они мне его тоже предлагают. Я слишком беден, чтобы делать для них что-то большее.

Подобных проблем не возникает во взаимоотношениях с дядьями, тетками, двоюродными братьями и сестрами, а также с более дальними родственниками. Они по своему положению не могут ничего требовать, и поэтому от них нет необходимости защищаться. С такими родственниками общаются теснее, чем с посторонними, но в обычной ситуации дядя или двоюродный брат не входит в дом без приглашения, а крестьянин, отправляясь в поле, не оставляет родственникам ключ.

В принципе, тесные и нерушимые узы связывают крестьянина с крестными отцом и матерью (compare и comare): те, кто стоял с ним на руках у алтаря, становятся его духовными родителями – что бы ни случилось, крестник, по идее, должен их любить и почитать. Крестные, утверждают крестьяне, должны считаться – и считать самих себя – «вторыми родителями» крестника. На деле же, все, что от них требуется, – это проявлять к крестнику дружелюбное внимание, помогать ему добрым советом и, если позволяют средства, делать небольшие подарки на Рождество и Пасху. Крестник, со своей стороны, обращается к ним с подчеркнутым уважением и дарит подарки на праздники. Ссориться с крестными читается дурным тоном, что, впрочем, не всегда удерживает одну сторону от желания погреть руки или сэкономить за счет другой. В автобиографии Прато есть, например, такой эпизод:

В то время у меня не было работы, надо было платить налоги, а семья-то росла. И тут мой compare предложил пойти к нему в работники на круглый год. Я очень обрадовался, и мы сговорились, что он будет кормить меня, платить по 1000 лир в месяц и в конце года давать по три квинтала зерна. Еще он обещал мне «семейное пособие», потому что семья у меня росла. Прошел год, и никакого пособия я не увидел: он только твердил, что за пособием – это не к нему, а в бюро социального обеспечения.

В ситуации, похожей на эту, многие – но далеко не все – жители Монтеграно скорее смирятся с тем, что их обманули, чем пойдут жаловаться на крестного. Собственно, крестьяне и стараются выбирать в крестные ребенку тех, с кем, скорее всего, никогда не придется вступать в деловые отношения. Как на своем опыте убедился Прато, наличие крестного, на которого неприлично жаловаться в суд, может поставить человека в невыгодное положение. (Из тех же соображений в крестные не берут близких родственников: с ними, как считается, уж точно когда-нибудь придется ссориться или судиться.)

Дружба – это роскошь, которая, по мнению местных жителей, им недоступна. Прато, например, часто работает в паре с одним и тем же крестьянином, но при этом в свободное время с ним не встречается и закадычным другом не считает. В гости чета Прато ходит только к родителям будущего зятя, да и то лишь по особым случаям вроде Пасхи. Все крестьяне, которым задавался такой вопрос, отвечали, что близких друзей у них нет и что они «нормально ладят со всеми».

Иногда крестьяне помогают друг другу в работе, одалживают немного хлеба или мелкие суммы денег, но делают они это не из симпатии и не по доброте душевной, а ради собственной выгоды. Никто из них не ждет, что ему поможет человек, которому такая помощь будет чего-то стоить. Работая на благо другого, крестьянин аккуратно записывает потраченное на это время. Даже самые пустяковые услуги порождают обязательства, по которым потом приходится платить. Когда приезжий социолог, собравшись отлучиться на несколько дней, решил оставить ключ от арендованного дома соседу, домовладелец заметил, что делать это глупо: «Вы без всякой нужды напрашиваетесь на одолжение, за которое необходимо будет как-то отплатить».

В представлении жителей Монтеграно, друзья и соседи – угроза не только для семейного бюджета, но и для семейной безопасности. Ни одна семья, рассуждают они, не может наблюдать процветание другой без того, чтобы не завидовать и не желать ей зла. От друзей и соседей зависти стоит ожидать скорее, чем от посторонних, потому что они больше знают о хозяйственных успехах семьи и живее чувствуют необходимость с ней конкурировать. Некоторые истории, рассказанные в ходе ТАТ, дают представление о том, чем в глазах крестьян чреваты чересчур тесные отношения с друзьями и соседями:

Жили на свете двое взрослых мужчин, которые друг друга очень любили и всегда дружно работали на благо своих семей. В один прекрасный день они узнали, что есть работа за хорошую плату, и вместе придумали, как на нее наняться. Сначала все шло хорошо, но потом они начали завидовать заработкам друг друга, и завидовали все сильнее и сильнее, пока вконец не возненавидели друг друга, и тогда один из них убил другого, после чего обе их семьи впали в нищету (7BM).

У одного бедняка не было совсем ничего, и он прозябал в страшной нищете. Как-то раз некто подарил ему двух голубей, и бедняк, вместо того чтобы съесть птиц, решил попробовать их разводить. У него получилось, и скоро дела пошли совсем хорошо. Тогда люди стали завидовать его удаче. Один завистник отравил немного зерна и кинул его голубям, которые его поклевали и от этого все передохли. А бедняк снова стал таким же нищим, каким был раньше (19).

У одной вдовы было пятеро детей. Чтобы их прокормить, она пошла работать в пекарню, где, кроме нее, много кто хотел работать, но взяли туда только ее. После этого дела у нее пошли очень хорошо. Поэтому некоторые соседи стали ей сильно завидовать и, в конце концов, сгубили ее из зависти. Однажды, когда она ненадолго отошла от печи, кто-то подмешал в тесто отраву, и многие, кто поел хлеба из того теста, заболели. И тогда все решили, что хлеб отравила вдова. Ее прогнали из пекарни, посадили в тюрьму, а ее дети оказались на улице (17GF).

Чтобы уберечь свою семью от зависти друзей, их можно не заводить. Но соседи – это неизбежность. Более того, от них всегда может что-то срочно понадобиться – скажем, если начнется пожар или нужно будет сбегать за акушеркой. В связи с этим отношения между соседями обычно бывают хорошими. (О том, что соседи поддерживают добрые отношения только постольку, поскольку нуждаются друг в друге, говорит то обстоятельство, что если один из них переезжает в другую часть города, они вскоре перестают здороваться при встрече.) При этом жители Монтеграно стараются лишний раз соседей не искушать: кусок колбасы или куриное яйцо они проносят домой тайком, чтобы соседи не заметили и не стали завидовать. Связь, обусловленная тем, что два человека – земляки (paesani), важна только в ситуациях с участием чужаков. В любом случае в основе этой связи – выгода, а не чувство долга: зная, что с земляком еще не раз встретишься, ты и обращаешься с ним не так, как с другими. Мария Прато купила швейную машинку у женщины, которая навсегда уезжала из Монтеграно в Рим. Машинка оказалась неисправной, из-за чего Мария потеряла значительную для нее сумму денег. «Мы с ней paesani, – негодовала Мария, – и поэтому она должна была быть честной со мной. Должна была сказать: „У машинки такая-то неисправность“. Она про эту неисправность знала и, когда я пришла к ней домой посмотреть машинку, сумела ее утаить. Если бы машинку продавала я, я бы так и сказала: „Мы с тобой paesani. Не бери ее“. И продала бы какому-нибудь чужаку (forestiere)». Мария продемонстрировала верное понимание принятых в Монтеграно правил поведения, но не учла, что женщине, уезжавшей в Рим, уже не грозило испытать на себе последствия нарушения этих правил, то есть снова встретить Марию или еще кого-то из земляков.

Помимо необходимости защитить семью от зависти и притязаний на ее материальные ресурсы, у жителя Монтеграно имеется и другая веская причина избегать тесного общения с посторонними. Он боится, что его женщин могут соблазнить. Он не позволяет приятелю поближе познакомиться со своим семейством, потому что уверен, что при первом же удобном случае тот не преминет этим воспользоваться. Того же он ждет от любого родственника и от крестного. «Особо не спускай глаз с двоюродных братьев и крестных отцов», – вот девиз мужчины – защитника семьи.

* * *

В среде высшего класса личная польза не обязательно сводится к получению краткосрочной материальной выгоды. Отдельные благородные господа, возможно, не прочь пожертвовать некоторым количеством материальных благ в обмен на авторитет, общественное признание или «славу». При подходящих условиях такая их мотивация могла бы иметь политическое значение. Сейчас она его не имеет, поскольку славу в Монтеграно снискать невозможно. Поэтому в настоящее время господа не меньше крестьян озабочены погоней за материальной выгодой, что позволяет более или менее корректно назвать аморальный фамилизм этосом всего общества в целом – как высших, так и низших его слоев.

Но при этом разным классам доступны принципиально разные стратегии выражения общего для них этоса. Ремесленники, коммерсанты, землевладельцы и специалисты могут так или иначе притеснять как равных себе, так и крестьян; они являются «эксплуататорами» потому, что имеют возможность ими быть. Крестьянин, тем более безземельный, ничего такого не может. Как грустно заметил один из них, «только крестьянину не у кого красть». Он вынужден применять лишь оборонительные вооружения, такие как упрямство, подозрительность, скрытность и ложь.

Как правило, однако, и сами жители Монтеграно, и авторы, пишущие о социальном устройстве юга Италии, отличия в стиле поведения считают не вариациями одной темы, а проявлениями разных характеров, сформированных под влиянием классовой принадлежности.

Крестьянин придает классовым различиям чрезвычайно большое значение и воображает, будто высший класс втайне строит козни против него. Очевидно же, думает крестьянин, что у бедных и богатых разный interesse. Поэтому богатый в погоне за собственным interesse будет эксплуатировать бедного; поступать иначе у богатого, в представлении крестьянина, нет никаких разумных оснований.

В принципе, крестьянин прав, когда приписывает господам подобную мотивацию. Но он заблуждается, считая, будто они способны действовать сообща. Например, по бытующему среди части крестьян мнению, средней школы в коммуне до сих пор нет потому, что господа хотят, чтобы они, крестьяне, оставались неграмотными, так как неграмотных проще эксплуатировать. Тем самым предполагается, что господа достаточно прозорливы, чтобы спрогнозировать развитие ситуации на следующие двадцать или тридцать лет, и что они обсудили вопрос между собой и согласовали свои действия. На самом деле, при всей эгоистичности отношения высшего класса к крестьянам, он не в состоянии принять столь действенные меры ни в этой, ни в какой другой ситуации.

Согласно утверждению еще более фантастическому – но в силу своей фантастичности особенно интересному как иллюстрация того, насколько далеко, по мнению крестьянина, могут зайти господа, преследуя свой, противоположный крестьянскому, interesse, – власти коммуны намеренно пресекают распространение правительственных циркуляров с объяснениями, что надо делать, чтобы эмигрировать в Америку. Если бы даже такие циркуляры существовали, до адресатов они почти наверняка не доходили бы по причине обыкновенных равнодушия и некомпетентности. Паскуале, однако, считает иначе:

Власти прячут эти циркуляры, чтобы никто не уезжал. Они боятся, что если крестьянин уедет в Америку, он там преуспеет и приедет обратно богатым туристом. Тогда они окажутся беднее его и перестанут быть шишками. Еще они боятся, что уедет слишком много семей и здесь некому будет работать. А если никто не будет работать, что они будут есть? Ведь кроме крестьянина работать больше некому.

В представлении высшего класса, у крестьянина, в свою очередь, есть отличительные черты, которые объясняются классовой принадлежностью. Крестьянин упрям, подозрителен, скрытен и лукав. Он никогда не говорит правды. Доктор Джино с горечью и недоумением рассказывает, как ведут себя с ним крестьяне, которые знают его всю жизнь и не видели от него ничего, кроме добра. На приеме они держат себя крайне настороженно – как будто это не им, а ему нужно было, чтобы они пришли, – и лгут о своих симптомах. Женщины, по словам доктора, особенно часто пытаются скрыть от него свою болезнь. Когда он спрашивает крестьянку, где у нее болит, она показывает: «Здесь». Но при этом вздрагивает от боли, когда он дотрагивается до совсем другого места. «Здесь болит?» – переспрашивает он. «Нет», – отвечает пациентка. В конце концов врач вынужден обо всем догадываться самостоятельно:

Крестьяне настолько подозрительны, что если бы я посещал больных на дому и оставлял им какие-то лекарства, они бы начали гадать, сколько же мне платит правительство, если я могу позволить себе приходить к ним домой и что-то раздавать за просто так.

Как считают господа, подозрительность крестьянина – это пережиток многовековых притеснений. Были времена (предположительно оставшиеся в прошлом), когда подозрительность помогала ему выжить; с той поры она глубоко – фактически на уровне инстинкта – укоренилась в его характере. Поэтому и в наши дни он ни при каких условиях не скажет правды.

Это, разумеется, по большей части миф. Скрытность крестьянина ни в коем случае не «инстинктивная»; он с удовольствием рассказывает о своих делах, когда ему от этого есть польза.

Таким образом, обе стороны – и высший класс, и крестьяне – рассматривают идущую в Монтеграно войну всех против всех как классовую борьбу. Интеллектуалы, которые изучают общество южной Италии, находятся, как и положено интеллектуалам, под влиянием Маркса и потому склонны совершать ту же ошибку.