Глава 6
Эффект колеи

Фактически, явление, которое мы наблюдаем, этот запертый сундук с сокровищами, – это культурный механизм, получивший в мировой теории название path dependence problem, а по-русски я 15 лет назад предложил называть его «эффектом колеи»: страна как бы попадает в определенную траекторию, хочет из нее вырваться, но не может. Что такое эффект колеи?

Десять лет назад, в книге «Экономика всего» я рассказывал об этом эффекте. Но с тех пор были проведены исследования, которые уточнили картину, причем именно на российских материалах. Об этом я и хочу рассказать, но сначала напомню о развитии теории колеи.

На примере России эту проблему предвидели еще русские философы Серебряного века – марксистский философ Георгий Валентинович Плеханов и православный философ Георгий Петрович Федотов. Это очень разные по мировоззрению философы, но они увидели важное явление в истории России – циклическое воспроизведение самодержавия и крепостничества.

Реально крепостничество в России пало не в 1861 году, а в 1905-м – оно как «временнообязанное состояние» сохранялось до этого года во многих губерниях. А с 1929 года, с началом курса на коллективизацию, началось закрепление населения за определенным предприятием, и самодержавие восстановилось снова. Такое случалось в русской истории многократно. Например, кто победил польско-шведских интервентов в 1613 и последующих годах? Государство? Нет. Русское государство погибло, а победило Второе народное ополчение, то есть вообще-то самоорганизация населения. И каков был первый шаг победившего населения? На земских соборах восстанавливают самодержавие и крепостное право! Почему-то история движется по кругу, принося старые институты.

Уже тогда возникло две догадки. Г. В. Плеханов писал, что русское самодержавие – это не совсем то же самое, а иногда совсем не то же самое, что абсолютная монархия в Европе, так же как крепостничество – это не обычные феодальные отношения. Г. П. Федотов говорил о «московитском» психологическом типе (мы бы сейчас сказали – о культурном стереотипе), который приводит к такому повторению.

Количественное описание этого явления в мировой институциональной теории появилось только к концу XX в. Британский статистик Ангус Мэддисон, сведя в таблицы и проанализировав данные за 200 лет развития разных стран, показал, что есть всего две траектории, по которым движутся страны – как две космические скорости, первая и вторая. И то, и другое – развитие, но развитие с разными результатами. Три четверти, даже четыре пятых стран в мире движутся на первой космической скорости – по низкой траектории, и только четверть выходит на вторую космическую скорость, и разрыв между первыми и вторыми постоянно увеличивается. Таблицы А. Мэддисона показывают, что есть только пять стран, которые за весь XX век, похоже, перешли с первой космической скорости на вторую. Это Япония, Южная Корея, Гонконг, Сингапур и Тайвань.

Отчего возникает такая ситуация и почему те, кто находится на низкой траектории, не могут перейти на высокую? Было предложено несколько объяснений. Доминирует объяснение, которое дал нобелевский лауреат Дуглас Норт, собственно, за это и получивший Нобелевскую премию – за объяснение того, как происходят институциональные изменения. И объяснение это довольно простое – ошибка.

Еще в 1985 году Пол Дэвид опубликовал статью, которая считается началом новой науки клиометрики(названа по имени греческой музы Клио, покровительницы истории). Клиометрика – это наука о возможности количественного изучения истории. Следует отметить, что сейчас это очень развитое направление. Во-первых, появились многочисленные математические инструменты. Во-вторых, можно оцифровать архивы (особенно в тех странах, которые имеют почти непрерывную многотысячелетнюю историю, как Египет или Китай) и получить очень длинные данные для того, чтобы количественно исследовать историю. Первая работа Пола Дэвида была основана на открытии парадокса, который называется «феномен QWERTY».

Важный вывод исследования «феномена QWERTY» (а разных видов «феномена QWERTY» очень много), что ошибки совершаются довольно часто, а исправляются гораздо реже, потому что существуют эффекты, которые удерживают в неверной траектории: обучение людей, привычка, оборудование, приспособленное именно к этим, неоптимальным системам. Это, говоря математическим языком, лемма к теореме, которая была доказана Дугласом Нортом. Он применил логику из первой клиометрической работы Пола Дэвида к гораздо более крупному явлению – разным траекториям исторического развития.

На каком-то этапе исторического развития происходит ошибка институционального выбора – выбирают не те институты. Затем ошибку можно пытаться исправить, но институты, правила начинают отражаться в культуре. Возникает явление резонанса, когда культура удерживает прежние неэффективные институты, а институты не дают меняться культуре. В этом и состоит эффект колеи, и попытка покинуть неудачную траекторию приводит к тому, что сначала вроде бы происходит скачок, а потом страна как будто бы ударяется головой о потолок и съезжает. Такое происходило с несколькими странами, и если говорить о России, то применение этой теории выглядит примерно так.

Скорее всего, точкой принятия ошибочных институциональных решений была предыдущая великая эпидемия. Я имею в виду «Черную смерть» – чуму, которая поразила европейский континент в XIV веке. В Москву эта чума пришла в 1353 году.

Тогда Европа потеряла до трети населения, причем в основном городского и более образованного, и это была катастрофа для всех стран Европы. Но, борясь с последствиями катастрофы, элиты стран Европы приняли разные решения. В западноевропейских странах испуганное, разрозненное население стали привлекать как редкий человеческий фактор, предлагая разного рода пряники – дополнительную собственность, часть урожая и так далее. А страны Восточной Европы – не только Русь, но и, например, территория современной Румынии, восточные земли Германии, пошли по другому пути. Человеческий фактор редок – так мы его возьмем и силой прикрепим к земле, которой много.

Это прикрепление породило горькую российскую парочку – самодержавие и крепостничество. Самодержавие, которое отличается от европейской абсолютной монархии, поскольку включено в экономическую систему, и крепостничество, которое отличается от традиционных феодальных отношений, потому что, кроме экономики, здесь непрерывно присутствует сила государства. Заметим, сколько раз в российской истории эта горькая парочка играла решающую роль в попытках выйти из колеи: когда Петр I, например, опирался на крепостной труд, создавая уральскую промышленность – в Европе так не делали, там опирались на труд наемный. Или во время сталинской модернизации, когда фактически та же крепостническая система была восстановлена в колхозах как один из факторов экономического рывка. После распада СССР мы тоже периодически наблюдаем призраки этих институтов – хозяйственное использование призывной армии в 1990-е годы или гастарбайтеры без паспортов в XXI веке.

Институты постоянно возобновляются, не в последнюю очередь из-за того, что и культура их держит. Высокая дистанция власти, высокое избегание неопределенности – это другая сторона удержания. И попытка выхода из колеи нередко наталкивается на этот резонанс, потому что, когда вы пытаетесь поменять институты и государственное устройство, вас удерживает культура: давайте мы изберем нового царя, и пусть он правильно управляет дальше. А когда вы пытаетесь поменять культуру, занимаетесь просвещением, вам говорят: аккуратнее – нам не надо этого просвещения, это штука опасная. Это и есть резонанс, возникающий между институтами и культурой в неудачном варианте экономического и социального развития, в эффекте колеи.

В среднесрочном периоде эффект колеи проявляется как ловушка принятия решения – ставка на краткосрочные политические и экономические эффекты вместо решения проблем, действительно затрудняющих развитие страны. Приведу пример из современной истории. В июле 2015 года Институт национальных проектов опросил 124 члена Экспертного совета при правительстве России. Эксперты должны были ответить примерно на 60 вопросов, чтобы оценить параметры, определяющие развилки развития страны для перехода к «инвестиционной модели роста». Наверняка все слышали выражение «Нужны инвестиции, они и запустят мотор роста». Но инвестиции могут предоставляться разными субъектами. В зависимости от того, чьи деньги вы хотите получить для развития, вы должны делать разные институты, разные правила и законы, чтобы их было удобно применять именно этим людям, чтобы инвестор согласился дать свои деньги.

Самый популярный вариант – частный капитализм. Это рост инвестиций за счет частного бизнеса. Что нужно для этого? Независимые суды, защита прав инвесторов, акционеров-миноритариев, стабильность правил и т. д.

Чтобы запустить государственные деньги в экономику (государственный капитализм), требуются совершенно другие институты. Нужно создавать институты прогнозирования и контрольные органы, которые следили бы не просто за тем, чтобы деньги не украли, а чтобы деньги пошли именно на те цели, на которые выделены.

Чтобы в экономику пошли народные деньги (народный капитализм), люди должны согласиться вложить свои средства не на полгода под известный процент, а, например, на 10 лет. Поэтому нужно прежде всего доверие населения к тому, что делает государство, к тому, как работают правила, как действуют те или иные группы менеджмента.

В рамках опроса экспертов просили оценить приоритетность и вероятность реализации событий, необходимых для осуществления одного из трех сценариев (частного, государственного или народного капитализма). Обработка результатов показала, что желательным является частный капитализм (в ведущих странах дает лучшие результаты).

Наиболее вероятным является государственный капитализм. Заметьте, эксперты не ошиблись – прошло пять лет, и мы понимаем, что находимся на треке государственного капитализма в России. Почему желательной и эффективной является одна модель, а мы выбираем другую?

Давайте посмотрим на то, что у нас происходит с целями. Столбики диаграммы показывают, куда, по мнению экспертов, нужно было бы вкладывать деньги. А линия – то, куда, по мнению экспертов, реально будет инвестировать деньги правительство.

Итак, в 2015 году эксперты утверждали, что надо вкладываться прежде всего в образование и здравоохранение – в человеческий капитал. Потому что минеральные ресурсы неперспективны. Нам хочется быть страной умных людей, жить и развиваться благодаря таланту и образованию народа.

Также надо вкладываться в инфраструктуру. Почему? У нас есть еще один потенциал, кроме людей. Мы самая большая по территории страна мира, любой географический справочник вам это подтвердит. Это хорошо или плохо? Если у вас нет дорог, то пространство – это проблема, это тяжесть, которая не дает вам подняться. Потому что с этой огромной тайгой, тундрой, великими реками, которые текут почему-то в Ледовитый океан, надо что-то делать, бесконечные границы надо как-то охранять. И эти границы не как в Канаде, которая окружена морями и океанами и имеет одну дружественную границу. У нас множество границ со странами – как выражаются демографы – с высоким демографическим давлением. То есть мы свою страну не очень заселили, а соседние страны ищут дополнительные территории. Инфраструктура – это, конечно, не только дороги, но и оптоволокно, транспортные хабы и т. д. Поэтому, если мы хотим превратиться в посредника между Европой, Азией и Америкой (это логично, ведь мы именно так расположены в пространстве), если мы хотим дотянуться до ресурсов, которые располагаются (уверен, что большую часть их мы еще не знаем) в малообитаемых районах страны, то надо вкладываться в инфраструктуру.

Надо ли вкладываться в оборонно-промышленный комплекс? Надо, потому что мы – великая держава и наследница великих держав, и мы унаследовали не только вооружение, но и проблемы. Но рейтинг вложений в эти три ресурса разный. Потому что, если в основном вкладываться в оборонно-промышленный комплекс, мы встаем на трек военной супердержавы (что, на мой взгляд, не так перспективно, как, например, трек страны умных людей). Большинство экспертов это понимают – тем не менее линия на диаграмме идет совершенно по-другому. Эксперты предсказали – это уже сбывшийся прогноз, – что очень мало вложений пойдет на образование и здравоохранение, чуть больше на инфраструктуру, а в основном – на оборонно-промышленный комплекс. Ровно так и произошло.

Как же формируется эта таинственная развилка: почему мы хотим идти в одну сторону, а идем в другую?

Мы спросили экспертов правительства, на какой период, по их мнению, следовало бы осуществлять разработку социально-экономических программ. Они сказали: «Самый желательный срок – более 10 лет». Кстати, почему более 10 лет? Вложения в человеческий капитал дают эффект не раньше, чем через 10 лет. Поэтому, если вы смотрите только на пять лет вперед – не вкладывайтесь в человеческий капитал, вы не получите результата. С дорогами, в принципе, так же. Транспортная инфраструктура дает настоящий эффект через 10 лет, но строительство дорог имеет приятное сопутствующее обстоятельство. Строительство – это сфера, которая позволяет получить дополнительные нелегальные доходы. Поэтому при коротком горизонте в инфраструктуру будут вкладываться охотнее, чем в образование и здравоохранение. Потому что реальный горизонт планирования, которым оперируют лица, принимающие решения, – это три года.

А почему именно три? Почему в 2015 году горизонт планирования составлял три года? Вроде бы ответ понятен – в 2018 году должны были состояться выборы Президента Российской Федерации. Но разве у кого-то возникали сомнения, кто будет избран президентом в 2018 году? А вот кто будет назначен премьер-министром – здесь уже были величайшие сомнения. А кто станет министром или губернатором, вообще невозможно предсказать. Потому что наша система непредсказуема. А в системе со слабыми институциональными ограничениями и плохой институциональной средой чрезвычайно важна личность руководителя. В итоге получается, что из-за того, что у нас некачественные институты (их качество в другом – в способности перехватывать ренту), мы не можем предсказывать будущее, опираясь на работающие правила, отсюда короткий горизонт планирования, в котором не умещается «страна умных людей» и «самая большая страна мира».

Мне представляется, что важнейшим достижением реформ Дэн Сяопина была предсказуемость движения элит. Лидерские качества человека, который руководит крупным предприятием или регионом, фиксируются контрольным механизмом в виде органов Коммунистической партии Китая. Существуют возрастные правила и ограничения продвижения, и можно с высокой долей вероятности предсказать, кто будет вице-премьером через три года. В КНР начались серьезные преобразования, поскольку удалось создать систему, позволяющую увидеть вперед больше чем на 10 лет. По опыту КНР и других стран, успешно осуществивших модернизацию, могу сказать, что 20 лет – это горизонт, который должен быть у патриотических элит, связывающих свое будущее со страной, которой они управляют.

В чем ключевая проблема при переходе к долгосрочному развитию? В низком доверии (об этом мы поговорим позже).

Попробуем подытожить. Хотим частного капитализма, но будет государственный, хотим «страны умных людей» или «самой большой страны мира», но будут вложения в «военную супердержаву» при недостаточных экономических предпосылках для этого. Почему? Короткий горизонт принятия решений. Почему короткий горизонт принятия решений? Не на что опереться. Нет доверия. Это проявление эффекта колеи в среднесрочном периоде. А в долгосрочном?

В долгосрочном периоде эффект колеи проявляется в регулярном расхождении желательных и вероятных целей движения, противоречии между набором институтов, которые необходимы для достижения желательных целей, и ограниченным спросом на институты, обусловленным социокультурными факторами. Они не позволяют предъявить спрос на те институты, которые нужны для желательного варианта будущего.

В 2016 году было проведено исследование, посвященное долгосрочной повестке институциональных преобразований. Оно опиралось на три предпосылки.

Во-первых, на то, что экспертный опрос – наиболее подходящий метод прогнозирования будущего, поскольку позволяет учесть неформализуемые факторы, которые сложно описать математически, но которые видят (возможно, интуитивно) эксперты.

Во-вторых, на модельные образы стран, выделенные аналитически по таким критериям, как нетто-приток человеческого капитала (прежде всего высококачественного), и/или высокие темпы экономического роста, и/или высокие показатели удовлетворенности населения. Есть страны, в которые многие хотят ехать, это означает некий приток человеческого капитала. В Европе это прежде всего Германия, а в мире – США. Есть страны с высокими темпами экономического роста, о которых много говорят, но в которые не едут. Нельзя сказать, что идет поток иммигрантов в КНР или Южную Корею. Притом, что говорят про их великие перспективы гораздо больше, чем про Америку или Германию. Наконец, есть Happy Planet Index. Можно спорить о репрезентативности их методики, но действительно есть страны совсем не богатые, не быстро развивающиеся, но их граждане чрезвычайно довольны тем, что эта страна есть, и что они в ней живут.

В-третьих, опираться можно на «невозможную трилемму» Кейнса: направление развития зависит от того, что вы избираете – свободу, справедливость или эффективность. Если вы говорите, что вы хотите достичь всего, это означает, что вы едете одновременно на север, юг, восток и запад, то есть вообще не трогаетесь с места. Стратегия – это искусство отказа.

С учетом этих трех предпосылок, использованных при построении образа будущего, получилось четыре возможных варианта (рис. 10).

Оказалось, что в этих системах по-разному работают суды, действуют инновации и т. д. Заметьте, мы говорим не о том, что есть успешные и неуспешные модели развития. Это просто разные варианты.

Поговорим про суды. Пример модели лидерства в развитии – это в значительной мере англосаксонские страны, прежде всего США и Великобритания. Там есть сильная независимая судебная система, но, заметьте, неравенство там очень высокое.

В модели устойчивого развития (это Германия, Швеция, Швейцария, Франция) невысокий индекс Джини – это «справедливые» страны.

Одинаковы ли судебные системы в континентальной Европе и в США? Нет. И дело не только в том, что в основе континентальной системы права лежит закон, а в основе англосаксонской – прецедент, но и в различиях в порядке судопроизводства. В англосаксонской системе судья в основном выполняет функции арбитра, наблюдающего за состязанием сторон, при котором адвокаты самостоятельно представляют факты суду. Континентальная система в большей степени опирается на длительное досудебное расследование, судья в большей степени вовлечен в предварительное изучение дела, при принятии решения исходит из понимания соответствия оцениваемого поведения существующим законам и нормативным актам. Возможно, поэтому, чтобы сделать систему более «справедливой», в странах континентальной Европы получил широкое распространение институт омбудсмена, который в настоящее время распространяется по всему миру.

А как обстоит дело в странах догоняющего развития? Там часто встречается встроенная анклавами англосаксонская система: Гонконг, Сингапур. В нынешнем Нур-Султане с июля 2018 г. работает Международный финансовый центр «Астана», где действует английское право, работают избранные судьи и совершается судопроизводство на основе общего права (Казахстан принял соответствующие поправки в Конституцию). Но это другой вариант судебной системы: она работает не для всего общества, а для некоторых специальных случаев, как и использование английского суда в Гонконге или Сингапуре.

А есть модель, где вообще нет разговоров о независимой судебной системе и где инновации не являются важной задачей. Это страны, которые по разным причинам строят свой «особый путь», например, Куба или Бутан.

Теперь опять вернемся в Россию и посмотрим, чего хочется и что будет.

Как видно на рисунке, самым вероятным, по мнению экспертов, является стратегический образ 3, модель догоняющего развития. А желательными являются первый и второй. Причем мы проводили еще более сложный итерационный математический анализ, который показал, что реальная ориентация – на второй образ, на устойчивое развитие. Массовый репрезентативный опрос (мы опирались и на массовый опрос, и на экспертный) сходится с экспертным в том, что модель Германии, Швеции, Франции и Швейцарии нам ближе и желательнее, чем другие варианты.

В итоге получается, как в гайдаевском фильме «Кавказская пленница»: «Имею возможность купить козу, но не имею желания, имею желание купить дом, но не имею возможности». Мы можем двигаться путем Южной Кореи, но не хотим. Мы хотим двигаться путем США, Германии, Франции, но не можем. Опять развилка, опять та же самая схема. Опять у нас стремление в одну сторону, а движение нас тянет в другую. Причем, в отличие от среднесрочных задач, здесь я не утверждаю, что мы реально пойдем путем Южной Кореи. Чтобы идти путем Южной Кореи, нужно его программировать, создавать определенные институты, принимать конкретные решения. Опять мы обнаруживаем эффект колеи, видим, как нас тащит по какой-то траектории, несмотря на то, что мы хотим другого. Мы другого хотим! Почему?

Мы хотим перейти к инвестиционной модели роста в наиболее эффективном варианте и создать конкуренцию странам радикальных инноваций – прежде всего США; в известном смысле – Японии и Германии. Известен набор институтов, который соответствует инвестиционной модели роста в таком варианте. А почему мы не можем эти институты просто переписать в свои законы? Напоминаю: ошибка институционального выбора создает траекторию, а колеей ее делает культура.

Существует ли научно обоснованное решение проблемы колеи? Да. Сначала экономист Д. Норт, историк Дж. Уоллис и политолог Б. Вайнгаст провели большое межстрановое исследование под названием «Насилие и социальные порядки», которое пыталось ответить на вопрос, откуда взялись условия для второй космической скорости некоторых стран. Сейчас большой международный проект совместными усилиями исследует проблемы так называемого открытого и ограниченного социального порядка. Эти исследования дали очень важный результат. Оказалось, что есть всего три пороговых условия, с которых начинается успешная траектория. Собственно, именно этим отличаются успешные и неуспешные страны в нынешнем мире.

Первое: в одних странах элиты пишут законы для себя, а потом распространяют на других, и эти страны становятся успешными, а в других странах элиты пишут законы для населения, а для себя делают исключение.

Второе: в одних странах элиты делают организации – партии, фонды, некоммерческие движения – под персону, и это неэффективно, потому что такие организации болеют и умирают вместе со своими руководителями. А эффективно делать другое – деперсонализированные, рассчитанные на сменяемость и другой порядок работы организации.

И, наконец, третье условие – элиты всегда контролируют инструменты насилия, но это можно делать двумя разными способами. Либо поделить между собой инструменты насилия: тебе прокуратура, мне – следственный комитет, тебе военно-морские силы, мне – военно-воздушные, либо вместе контролировать эти инструменты для того, чтобы они не использовались как дубинки в политической борьбе элитных групп. Второй механизм намного эффективнее, но большинство стран идет по первому пути, когда группы элиты делят силовые инструменты.

Нетрудно заметить, что все три пороговых условия связаны с изменением культуры. Фактически речь идет о снижении дистанции власти, потому что, если элиты начинают применять закон сначала к себе, а потом – к другим, это означает, что они воспринимают простых людей как равных законодателям, а следовательно, и люди воспринимают власть как приближенную к себе и работающую по общим правилам.

Отсутствие персональной привязки в руководстве – бессменной личной окрашенности организаций как во власти, так и в оппозиции, тоже снижает дистанцию: власть перестает быть персоной, которая точно не ты.

Ну а разделение инструментов насилия между группами элит воспроизводит недоверие на всех уровнях и опирается на недоверие.

Следует отметить, что страны с с успешным экономическим развитием вступают на этот путь совершенно не от идеалистической приверженности к добру. Напротив, это похоже на эпиграф, который А. и Б. Стругацкие взяли из «Всей королевской рати» Роберта Пенна Уоррена: «Делайте добро из зла, потому что его больше не из чего сделать». Возьмем первый принцип: элиты создают законы для себя, распространяя их на других. Мы твердо знаем, когда это произошло в Англии – с появлением Великой хартии вольностей. Когда Иоанн Безземельный, сумасшедший король, начал убивать и грабить баронов, баронам это сильно не понравилось. Они не были ни просветителями, ни философами, но они собрались вместе, нашли грамотного человека – архиепископа Кентерберийского – и добились великого принципа: никто не может быть осужден иначе, чем судом равных себе. Дальше 500 лет этот принцип распространялся по всем остальным сословиям.

Теперь давайте посмотрим, как каждое из этих граничных условий работало в истории нашей страны.

Коллективный контроль за насилием. Инструменты насилия контролировались коллективно, начиная с 1953 года, после смерти Сталина, и до 1991 года. Это был настолько жесткий контроль, что, например, маршал победы Георгий Жуков был полностью устранен из общественно-политической жизни – потому что не мог один человек иметь решающее влияние на Вооруженные силы.

Деперсонализация. Ленин умер – партия живет. Сталин умер – партия живет. Брежнев умер – партия живет. А вместе с ней – комсомол, профсоюзы. Откуда это возникло? Опять драматическая история. Потому что в период Большого террора 1930-х годов, когда начальника могли в любой момент вывести в наручниках из кабинета, невозможно было адаптировать организацию к начальнику, ее нужно было как-то держать деперсонализированно. Это не означает, что я призываю, скажем, провести Большой террор для того, чтобы возникли стимулы для деперсонализации структур, потому что потери в этом случае гораздо более масштабны.

Законы, одинаковые для всех. Попытки введения принципа, когда элиты создают законы для себя, распространяя их на других, в советской истории встречалась дважды. Был партмаксимум, когда в 1920-е годы члены партии (неважно, сколько они зарабатывали) оставляли себе только этот максимальный месячный оклад, а остальное отдавали в партийную казну. Предполагалось, что по мере распространения идеологии это станет принципом для всех. Но не вышло. В период перестройки была попытка создавать законы публично и для себя, устраняя привилегии, – это делали Верховный совет СССР, Съезд народных депутатов СССР. Значит, все-таки это возможно и в нашей стране – движение в сторону «порядка открытого доступа».

По мнению исследователей, успешное развитие начинается примерно через 50 лет после того, как выполняются эти три пороговых условия. 50 лет чистого времени перемен. Но я бы сказал, что мы находимся уже не в начальной точке этого движения.

И в завершение этой темы хочу немножко поговорить о пессимизме, который, естественно, может порождаться рассуждениями о сундуке, где заперты наши факторы развития, культурные предпосылки экономического роста. Знаете, у меня иногда возникает ощущение, что официальной религией нашего народа является не православие или ислам, не буддизм или иудаизм, а пессимизм. Потому что все охотно верят в то, что будет хуже. Все верят экспертам, которые говорят, что будет хуже. Если эксперт говорит, что будет лучше, то начинают подозревать, что эксперт нечестен, продажен и вводит народ в заблуждение. И за этим пессимизмом, как водится, скрывается вера в чудо – в то, что да, конечно, будет хуже, но есть надежда, что вдруг все переменится и будет хорошо.

Это, в общем, довольно точное отражение ситуации закрытого сундука, запертых возможностей, до которых мы не можем дотянуться. Мне кажется, что внезапного чуда не будет. Единственный путь, который существует, пролегает через снятие культурной блокировки и развитие длинного взгляда. Мы должны понимать, что реальные, заметные перемены происходят не за два-три года, а за двадцать. И если это внутренне принять, то появятся некоторые основания для оптимизма. А какие преобразования будут одновременно и при этом деликатно менять как культуру, так и политические институты, и организацию экономики, об этом я буду говорить в следующей главе.