Глава 3
Код конкурентной специализации, или закон Хофстеде

Лев Толстой сказал, что все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. В экономике это не так. Те, кто успешен в экономике, успешны по-разному, в разных областях деятельности и по разным причинам. Среди очень близких по экономическим результатам наций, которые даже могут относиться к одной цивилизации, мы обнаруживаем массу отличий, иногда труднообъяснимых. Например, руководство компании в Германии располагается на верхнем этаже здания, во Франции – на среднем, ну а в Японии начальники вообще сидят вместе с подчиненными. Это скорее статусные моменты, если не сказать – казусные, но есть вещи посерьезнее. Скажем, инновации, которым придают большое значение как фактору экономического развития, обычно связывают с Силиконовой долиной в США, но десятилетиями Япония тоже занимается инновациями. И это другие инновации, не такие, как у американцев.

Замечено, что японцы лучше других делают то, что уже было кем-то придумано, идут путем постоянных улучшений нового продукта.

Отношение к государству и положение государства в экономике, даже внутри цивилизационно близких друг другу континентальной Европы и США, очень разные. Доля государственных расходов в валовом внутреннем продукте США и континентальной Европы за длинные периоды отличается в полтора раза: в США это 30 % валового продукта, а в континентальной Европе – 45 %. Доля трансфертов – того, что перераспределяет бюджет в экономике, – в США 11 %, а в Европе 18 %. Чем это объяснить? Оказывается, на это тоже влияет культура. Опрос, проведенный в рамках всемирного исследования ценностей, показал кардинальные отличия континентальной Европы и США. Ну, например, на вопрос «Считаете ли вы, что причиной бедности является лень?» – 60 % американцев отвечают «да», а в Европе только 26 % кивают на лень. На вопрос «Считаете ли вы, что доход определяется удачей?» положительно отвечают 30 % американцев и 54 % европейцев. Они считают экономический результат более случайным – связанным с везением, а не с трудом. С утверждением «Считаете ли вы, что бедные заперты в ловушке нищеты?» согласны 29 % американцев и 60 % европейцев. Заметим, что экономисты изучают ловушку нищеты, ее существование – признанный факт, и тем не менее американцы не хотят этот факт признавать, потому что считают, что важнее, чтобы человек сам нес ответственность за свои действия.

В принципе эти отличия можно не только фиксировать, но также измерять и объяснять. И последний случай можно объяснить с помощью схемы, в основу которой легли исследования великого английского экономиста Джона Мейнарда Кейнса. Почти 100 лет тому назад он сформулировал так называемую невозможную три-лемму. Он сказал: вы не можете одновременно максимизировать свободу, справедливость и эффективность – вам придется выбирать. Нельзя удержать в одной руке три шарика – в лучшем случае два. Вся политическая борьба в сущности и состоит в том, какую ценность выбирает избиратель и правительство, проводящее соответствующую политику. В терминах невозможной трилеммы Европа склоняется к сочетанию свободы со справедливостью, а США стоят на линии свободы.

Мы используем этот инструмент, треугольник Кейнса, для того чтобы измерять, как происходят ценностные сдвиги в экономике, потому что это позволяет ответить на вопрос, откуда берется спрос на государство и каким оно будет – либеральным, социальным, диктатурой развития… Пандемия сильно изменила взаимное положение свободы, справедливости и эффективности и, наверное, будет менять дальше. Это такое постоянно вращающееся колесо сансары.

Однако треугольник Кейнса не может объяснить многих других различий в экономике, тоже связанных с культурой. Универсальный закон, который объясняет конкурентную специализацию наций и большинство различий, сформулировал голландец Герт Хофстеде, умерший совсем недавно, 12 февраля 2020 года. Герт Хофстеде в 1960-е годы разработал методику создания портрета нации. В итоге с применением этой методики было нарисовано более ста портретов наций. В основе такого портретного искусства лежали социологические исследования, но не разных групп населения, а так называемых гомогенных групп. Хофстеде опрашивал в разных странах сотрудников одной и той же фирмы – IBM, исходя из того, что она имела глобальное распространение. Иногда подобные методики видоизменяются. Известный израильский исследователь Шолом Шварц, например, опрашивает для своих портретов наций учителей начальной школы и студентов модных экономических и юридических факультетов. Первых Шварц считает самыми консервативными людьми в стране, а вторых – самыми модернистскими.

Но вернемся к Хофстеде. Краски, которыми голландский исследователь писал эти портреты, менялись по ходу совершенствования методики. Сначала Хофстеде ввел четыре характеристики, которые выяснял через социологические опросы, потом добавил еще одну – долгосрочная ориентация, а уже в конце жизни предложил шестую – терпение. Но по последней характеристике почти не набрано материала, поэтому я буду говорить о пяти красках Хофстеде. Сразу подчеркну, что портреты, которые таким образом получаются, не вечны. Те, кто стал повторять методы мастера, выяснили, что лица-то меняются! Как фотографии в паспорте: это всегда один и тот же человек, но черты его лица становятся другими. Идентичность при этом не теряется ни у человека, ни у нации. Это важный вывод для будущих рассуждений о том, можно ли менять культуру в определенном направлении.

Основные характеристики, которые позволяют выявить сходства и различия наций, графически можно изобразить в виде пяти- или шестиконечной звезды, и поэтому мы называем их звездограммами Хофстеде. Собственно, может быть, это и есть самое важное – увидеть различия наций.

Первая характеристика – индивидуализм/коллективизм. Кстати, ярко проявляется она, например, в спорте или туризме. Есть нации, которые предпочитают командные виды спорта, а есть нации, увлеченные индивидуальным спортом. Скажем, знаменитая американская игра бейсбол фактически состоит в том, что каждый имеет право сыграть против всех и выиграть – такая демонстрация индивидуализма. Японцы и китайцы путешествуют группами, иногда очень большими, а есть нации, в основном европейские, которые предпочитают передвигаться по миру в одиночку или семьей. Индивидуализм и коллективизм – ключевая характеристика, когда речь идет о видах инноваций.

Различие японского и американского варианта коренится именно в приверженности индивидуализму или коллективизму: на основе индивидуализма возникают так называемые радикальные инновации, ведущие к перевороту, а на основе коллективизма – так называемые инкрементные: медленные постоянные совершенствования.

Вторая характеристика – дистанция власти. Ее тоже можно увидеть невооруженным глазом. Нации, где к власти относятся как к символической ценности, а не как к деловому партнеру, ценят, например, такие демонстрации, как доска почета или высокие и иногда сверхвысокие памятники государственным деятелям. Если вы относитесь к власти как к деловому партнеру, если у вас низкая дистанция власти, то и памятники будут заметно другими. Дистанция власти влияет и на инновации – чем выше дистанция власти, тем меньше в экономике распространены инновации и предпринимательство. Зато в такой экономике становятся возможными мобилизационные методы хозяйствования, что для некоторых периодов, особенно кризисных, оказывается чрезвычайно важным, и нередко нации с высокой дистанцией власти именно во время кризисов, войн, эпидемий показывают результаты лучше, чем нации с низкой дистанцией власти.

Третья характеристика – избегание неопределенности. Не открывайте эту дверь – за ней страшное. Не меняйте этого лидера – следующий будет хуже. Не трогайте систему – она посыплется. С такой установкой, конечно, практически невозможно заниматься венчурной экономикой, потому что эта ценностная установка исключает риск, заставляет бежать от него. Соответственно, избегание неопределенности в экономике прямо противоположно инновационному развитию и венчурным рынкам.

Четвертая характеристика – маскулинность/феминность. Может быть, это не совсем удачные термины, потому что Хофстеде фактически связал их с гендерными стереотипами и говорил о феминных и маскулинных нациях. Но именно здесь кроется ответ на вопрос, с которого я начал эту книгу: почему у нас в ХХ веке одни вещи получались, а другие – не получались, почему штучные, малосерийные, редкие предметы мы делаем хорошо, а массовую стандартную продукцию – не очень?

Так вот, маскулинность – это фактически напористость, готовность следовать плану и соблюсти все 142 пункта инструкции. Это явно не про нас, потому что мы читаем инструкцию, когда телевизор уже сломался. А феминность – это высокая адаптивность, способность каждую ситуацию решать как уникальную. На различии маскулинности и феминности базируется мировая специализация.

Маскулинные нации лучше занимаются массовым стандартизированным производством, а феминные нации, в том числе мы с вами, – сервисными видами деятельности. На самом деле в эту сферу попадает не только сервис, но и креативная экономика, индивидуализированные виды продукта. Конечно, нам трудно, преодолевая свою культуру, качественно делать массовые партии автомобилей, телевизоров, холодильников или персональных компьютеров.

Пятая характеристика – долгосрочная ориентация. Одна из двух новых характеристик, которые ввел Герт Хофстеде. Долгосрочная ориентация – это настроенность на значительные перемены в стране. Это глубина исторического взгляда, исторического мышления. Скажем, у одних из лидеров современного мира – у американцев – долгосрочная ориентация оказалась очень низкой: здесь и сейчас, получить результат как можно скорее, не откладывая. Наоборот, восточные нации, у которых этот показатель высокий, оказались способны к долгосрочным инвестициям в экономику; они более склонны к тому, чтобы вкладываться в проекты, которые принесут плоды через 10 или 15 лет.

Портреты Хофстеде позволили вывести практический закон конкурентной специализации наций, который коротко можно сформулировать так: существует зависимость между измеряемыми культурными характеристиками и предрасположенностью тех или иных наций и их экономик к инновациям, к распространению предпринимательской деятельности, мобилизационных методов хозяйствования, массового стандартного производства или индивидуализированной сервисной деятельности, долгосрочным инвестициям.

Почему так получилось? Почему культуры такие разные? Факторов довольно много, но если говорить о сильно влияющих обстоятельствах, которые поддаются исследованию количественными методами, то в целом их можно свести к трем основным причинам разнообразия экономических культур.

Первая причина: язык. Язык – это вторая макрохарактеристика культуры (первая – религия). И если религии являются основной несущей конструкцией самых больших групп населения – цивилизаций, то язык выполняет эту функцию в отношении наций. Еще в XIX веке великий немецкий ученый Вильгельм фон Гумбольдт предположил, что язык – это не средство коммуникации, как все думают, а способ мышления, определяющий поведение. В ХХ веке догадка Гумбольдта превратилась в гипотезу – так называемую гипотезу Сепира-Уорфао лингвистической относительности, и начались количественные исследования того, как обстоятельства языка влияют на поведение и экономику. Есть точные сведения о том, что, например, роль личного местоимения, обязательность/необязательность его употребления прямо коррелирует с индивидуализмом. В тех обществах, где вы не можете выкинуть из фразы личное местоимение, как правило, высокий уровень индивидуализма, значительное внимание уделяется личности и правам человека. Если же, как в русском, греческом или португальском языке, местоимение можно выкинуть, то четкой предрасположенности к индивидуализму в обществе нет. А индивидуализм, напоминаю, – это фактор инноваций, причем радикальных.

Очень тонкие и сложные исследования связаны с понятием дискурса в языке – как устроена речь. Существуют нации с высококонтекстными культурами, где предполагается многое, что не проговаривается, и нации с низкоконтекстными культурами, где что в тексте, то и правильно, больше ничего добавить нельзя. Речь у наций с высоко-контекстными и низкоконтекстными культурами, естественно, разная. Наша культура высококонтекстна. Английская речь основана на прямой логике, она низкоконтекстна, отсюда и особенности образования, поведения – это четко прописанная система правил.

Кстати, структура письменного языка тоже влияет на характеристики культуры и экономическое поведение. Например, правила в языке есть, но к каждому правилу прописано много исключений. В русском языке именно так: «Нет правил без исключений!». Это не только свойство живого языка, но и трансляция отношения к институтам. Уважение к институтам в языке, где много исключений, гораздо менее трепетное, чем в тех языках, где исключений мало.

Вторая причина: климат и связанные с ним методы агротехники. Новейшие количественные исследования подтвердили бесспорное влияние этих факторов на жизнь общества. За последнее десятилетие удалось восстановить картину изменения климата с 1500 года по ряду косвенных признаков, и стало возможно строить многочисленные графики, искать и проверять корреляции. Выяснилось, например, что существует n-образная зависимость между температурой и маскулинностью/феминностью, то есть склонностью к массовому стандартному производству или к сервисной деятельности и креативности. Если средние температуры очень высокие или очень низкие, то формируются, как правило, феминные нации. А маскулинные нации образуются в гораздо более благоприятном климате – можно даже понять, почему: на эти территории стекается больше разных этнических групп, возникает жесткая конкуренция, поэтому напористость, стремление довести план до конца становится постоянным свойством и условием выживания.

А теперь рассмотрим факторы, обусловленные агротехникой. Например, рисоводство требует последовательного соблюдения большого числа алгоритмов, стандартов и создает предрасположенность к массовому стандартизированному производству. Пашенное земледелие, характерное для России и сопредельных стран, задает другие культурные установки, не связанные со стандартами. Наоборот, быстрое истощение почв предполагает постоянный переход на новое поле и каждый раз – решение новой креативной задачи.

Третья причина: история. Я приведу один пример такого воздействия, который изучался в течение нескольких десятилетий и получил разные объяснения. Латиноамериканские страны стартовали примерно тогда же, когда США и Канада, и некоторое время, например, Аргентина держала уровень валового продукта на душу населения такой же, как в США. Почему же латиноамериканские страны проиграли эту конкуренцию? Вероятно, эти страны отличаются какими-то общими свойствами, не позволившими им реализовать их прекрасные конституции и экономический опыт Европы? Объяснение экономическому отставанию дал нобелевский лауреат Дуглас Норт, получивший премию как раз за исследование институциональных изменений. Объяснение Норта состоит в том, что Испания транслировала в Южную Америку свою культуру, которая выросла из неудачных институтов – институтов, направленных на извлечение ренты и расходование этих денег, а не на инвестирование, как это произошло в Англии, где были выбраны более удачные институты.

Есть, однако, и альтернативное объяснение, также родившееся в дискуссиях вокруг Латинской и Северной Америки. В странах, где европейцы климатически плохо совместимы с территорией, где они много болеют, они стали строить так называемые экстрактивные институты, то есть создавать системы, основанные на выдавливании ренты. А в странах, где климат больше подходил организму европейцев, они стали обустраивать жизнь для себя, и, соответственно, создавать институты, ориентированные не на ренту, а на инновационную и продуктивную деятельность. Все исследования такого рода проверялись количественными методами.

Позже мы отдельно поговорим о воздействии длинных исторических трендов на Россию, в частности, о влиянии таких факторов, как самодержавие и крепостничество. Пока важно отметить, что есть очень мощные силы – язык, климат и агротехника, история, – которые делают экономические культуры разными, создают разные характеристики, ведущие к разным экономическим последствиям в области инновации, специализации деятельности, долгосрочных инвестиций. Однако возникает естественный вопрос. В прежние времена климат сильно влиял на жизнь, но сейчас степень его воздействия значительно снизилась по сравнению, например, с XV веком. Языки тоже движутся, перемешиваются, заимствуют какие-то формы. Может быть, наметился тренд на сближение культур?

Это довольно тонкий вопрос. В 2011 году мы специально исследовали восточноазиатские модернизации. Материал позволял сопоставить макроэкономическую динамику – то, как росли эти страны, – и культурные сдвиги по всемирному исследованию ценностей и по характеристикам Хофстеде. И вот что получилось: все восточноазиатские страны, добившиеся успеха, очень сблизились по ценностному профилю с Европой и Америкой. То есть сработал закон Инглхарта, код экономической успешности, который, напомню, требует секулярно-рациональных ценностей, отношения к религии как к частному делу и установки на самореализацию и самовыражение. Одновременно в Восточной Азии рос индивидуализм, снижалась дистанция власти, уменьшалось избегание неопределенности. И, скажем, Япония сохранила очень сильный отпечаток этого движения – она гораздо более индивидуалистична по всем характеристикам, чем, например, Китай или Южная Корея. То есть в принципе вестернизация происходила, но это не означает, что все мы движемся к ценностной модели англосаксов, где наиболее ярко выражены эти черты.

Почему? Сэмюэл Хантингтон, исследуя цивилизационные процессы, конкуренцию цивилизаций, заметил маятниковые движения: за вестернизацией наступает так называемая индигенизация – попытка опереться на свои национальные и религиозные ценности. Причем такую попытку предпринимает молодое поколение, получившее западное образование. Хантингтон приводит целый ряд стран, где происходил такой поворот: сначала вестернизация использовалась потому, что была инструментом развития, а потом от нее отходили, иногда – довольно резко, для того чтобы найти другие источники движения и восстановить свою идентичность.

В принципе, если смотреть на этот процесс как на экономический, понятно, что влияние Запада основано на том, что в течение пяти веков западнохристианская цивилизация является экономическим лидером. Можно предположить (к сожалению, нельзя проверить), что до XV века, когда лидерами мирового развития были Китай и Византия, существовали другие культурные стереотипы, распространившиеся по миру, и были другие направления влияния. Но экономика меняется – мы понимаем, что сейчас надо говорить уже о лидерстве не только Запада, но и Востока, о конкуренции, которая возникла между этими цивилизациями – конфуцианской и западнохристианской прежде всего. И маятник будет двигаться, чаши весов будут качаться. Поэтому если процессы сближения культур и идут, то очень медленно и итеративно – через постоянные колебания. В общем-то, разнообразие культур – это хорошо: любое разнообразие позволяет бежать по разным дорожкам и не сталкиваться лишний раз лбами. Но, конечно, это может быть и препятствием. Счетность культурных характеристик позволила ввести понятие культурной дистанции. Мы можем увидеть, какие нации по каким характеристикам близки друг к другу или, наоборот, чрезвычайно далеки. И, исходя из этого, возможности их сотрудничества, конечно, разные. Особенно это заметно, когда мигранты прибывают в новую страну и с трудом монтируются с ее культурой. Поэтому при высокой культурной дистанции предпочтительнее развитие торговли, а не кооперации и совместной инвестиционной деятельности. Из стран с низкой культурной дистанцией можно приглашать людей и интегрировать их в экономику без всяких предварительных условий, переподготовки, корректировки обычаев, а при высокой дистанции это, конечно, не так. Поэтому различия экономических культур несут в себе и возможность мирового разделения труда, и препятствия, связанные с культурными дистанциями.

Что здесь важно для каждого из нас? Во-первых, надо научиться принимать непохожесть других людей, потому что эти отличия, скорее всего, устойчивы или, по крайней мере, будут преодолеваться очень долго. Во-вторых, надо находить применение собственной идентичности. Экономическая культура – это как климат. Конечно, отдыхать лучше у теплых морей, но, например, центры обработки данных предпочтительнее строить в холодном климате. Нужно найти применение тому климату, в котором мы живем, и той культуре, которой мы обладаем.