Глава 7

Всю дорогу к аэропорту Марк, откинувшись в кресле, пытался дремать. В сон непрестанно клонило: накануне поспать почти не удалось. Однако едва он закрывал глаза, начинали плясать разноцветные пятна, в голове звучали обрывки фраз, то есть происходило все, что угодно, кроме нормального сна.

Дина смотрела в окно и тихонько напевала себе под нос.

— Странное какое-то чувство, — вдруг сказала она. — И хочется, и не хочется уезжать. Соскучилась по дому, по Москве, но и здесь вроде бы что-то недоделанное остается.

— Приедешь весной — доделаешь, — буркнул Марк, который принял слова жены на свой счет.

— Ой! — вскрикнула внезапно Дина, и Марк обернулся.

— Что случилось? — удивленно спросил он.

— Я сумочку в номере забыла!

— Как ты могла ее забыть? Ты же все собрала заранее!

— Я вытащила ее в последний момент, потому что хотела в другой багаж переложить. А потом отвлеклась и забыла, — Дина расстроенно всхлипнула.

— Не переживай, все твои документы у меня.

— Мне сумочку жалко, она мне нравится…

— Другую купим. Возвращаться все равно нет резона, иначе мы опоздаем на самолет.

— Да мы приехали уже, — вмешался в разговор таксист. — Вон он, аэропорт, виднеется.

— Вижу, — недовольно буркнула Дина, еще не успевшая смириться с потерей своей вещи.

— Динка, не дуйся, — миролюбиво сказал Марк. — Знаешь, есть такая примета: если что забыли — значит, вернемся.

— Куда вернемся? — встрепенулась Дина.

— Ну, не знаю, в Сочи, в гостиницу эту… Тебе понравилось в этой гостинице?

— Да, очень! Они такие все милые.

— Вот, начинается. Дина, я прошу тебя, не надо давить на меня, ладно? Я и так уже испытываю чувство вины.

— Испытываешь? — с надеждой заглянула в глаза мужа Дина.

— Ммм… — промычал Марк, откидываясь на спинку сиденья. — Это невыносимо.

— Все, приехали. Можно выходить, — сказал таксист, останавливая машину, и добавил: — Сумочку свою не забудьте на сиденье.

Дина сурово зыркнула на него, подозревая в ехидстве, и, подхватив сумку, направилась к зданию аэропорта.

«Все счастливые семьи счастливы одинаково», — считал Лев Толстой. Но Дина точно знала, что это неправда. Счастье — оно даже у нее каждый день разное. То безоблачно дурашливое, то с трудом выстраданное, то и вовсе какое-то непонятное — вроде бы все хорошо, и причин для беспокойства нет, а на душе почему-то тревожно. А уж если всех счастливых вместе собрать, то у каждого и вовсе будет своя история.

Она купила в ларьке мыльные пузыри и, усевшись около окна, выдула радужное облако. Пузыри стайкой поднялись вверх и разлетелись по залу.

— Развлекаешься? — Марк подошел и сел рядом.

— Ага. Мне нравится на них смотреть, это успокаивает.

— А я думал, наоборот.

Дина со вздохом закрыла флакон.

— Скажи, вот чего ты бесишься, а, Маркуша? Чем я перед тобой виновата?

— Ладно, прости. И правда, что-то на меня нехорошее нашло… А пойдем чего-нибудь в ресторане поедим, я проголодался.

— Не опоздаем?

— Надеюсь, нет.

За обедом напряжение обоих постепенно отпустило. Марк смеялся, глядя, как Дина копирует наиболее смешных посетителей, корча забавные рожи. Сам он тоже не прочь был полицедействовать, но из-за боязни, что его за этим делом застанут клиенты — мир тесен! — ограничивался секундными зарисовками.

Наконец объявили рейс, и они, быстро расплатившись, заспешили к месту посадки.

Альбина ждала их рядом со стойкой, где проверяют авиабилеты. Ее лицо еще больше осунулось и почернело. Увидев Марка, она как безумная протянула к нему руки и застыла с мольбой в глазах.

— Я вас умоляю… — наконец вымолвила она. — У меня осталась последняя надежда — это вы. Адвокаты, которых мы хотели нанять, не соглашаются. Боятся чего-то, что ли. А полиция навязывает нам адвоката по назначению. Он их «карманный» адвокат, прикормленный и бессловесный. Он ничего не будет делать против, ему вообще нельзя доверять. Одного мы все-таки нашли. Еле-еле уговорили. Нам его посоветовали друзья, и он приехал специально из Краснодара вести дело Макара. Изучил суть вопроса, пообщался со всеми, с кем было нужно. Вопросы такие дельные задавал, говорил, что все не безнадежно, мальчика можно спасти… А потом, при принятии окончательного решения о ведении дела, вдруг извинился и отказался.

— Причину назвал?

— Нет. Вообще больше ни слова не сказал.

— Н-да, веселые дела…

— Это значит — «да»? Вы возьметесь за нашу защиту?

— Это значит «нет». Однозначное и категорическое. Хотя мне и было бы интересно поучаствовать в этом деле, но я все равно вынужден отказаться.

Глаза Альбины наполнились слезами.

— Скажите, у вас есть дети?

— Нет.

— Я так и знала. Иначе вы бы не смогли остаться безучастным к горю матери.

Она вдруг рухнула на колени и распласталась, прижавшись к ногам Марка.

— Я вас никуда не отпущу! Вы моя последняя надежда! Умоляю, миленький мой, хороший, не уезжайте! Не дайте погибнуть ребенку, Христом-богом прошу! — истерически кричала она, и люди, шедшие мимо, останавливались. Они с недоумением и интересом разглядывали развернувшуюся перед ними сцену, строя догадки и предположения.

— Альбина Витальевна, встаньте, — смутился Марк, пытаясь освободиться. — Мне кажется, вы преувеличиваете мои возможности, я не всемогущий маг.

Он наклонился и поднял женщину на ноги. Та безвольно обвисла на его руках, а потом вдруг вцепилась в лацканы плаща, с мольбой глядя в лицо.

— Это так и есть — вы единственный, — жарко зашептала Альбина Витальевна в лицо Марку. — Из тех, кого я знаю, никто не сможет нам помочь. На местных у меня надежды нет: те, кто не откажутся и возьмутся за дело, будут только брать деньги и ничего не предпринимать для спасения моего сына.

— Почему вы в этом так уверены?

— Я знаю. Все боятся. А наш мальчик невиновен, понимаете? Я готова вам заплатить столько, что вы сможете жить здесь и заниматься только этим делом. Вам не нужно будет летать из Сочи в Москву.

Альбина Витальевна быстро написала на бумажке цифру и показала Марку.

— И это независимо от результата, — добавила она. — А в случае положительного решения дела сумма будет удвоена.

— Да, достойный гонорар, — сказал Марк, впечатленный цифрой.

— Вы согласны?

— Нет.

Молчание.

— Простите меня… и за эту сцену, и за эмоции… Будь у вас дети, вы бы меня поняли…

В самолете Марк старательно пытался отвлечься — успокоить свою мучающуюся совесть. Но лицо Альбины так и стояло у него перед глазами. Измученное, с впалыми щеками и болезненным блеском темных глаз. Он читал журнал, разгадывал кроссворд, заговаривал с соседями, но тщетно. Отвлечься не получалось. После того как все это ему надоело, Марк откинулся на спинку кресла и постарался уснуть. Сначала ему никак это не удавалось. Он с тоской подумал, что так и будет лежать с закрытыми глазами, делая вид, что спит. Но потом светлые пятна, мельтешившие перед глазами, сплелись в один большой шар и превратились в лицо его бабушки.

— Маркуша, Севочка, идите домой! — Она вытирает руки о передник, и доброе лицо ее расплывается в улыбке. Мальчики смеясь, бегут наперегонки. — Сегодня у вас день рождения, — говорит она, едва они усаживаются за стол, — вам обоим исполнилось по семь лет, и я в честь этого испекла пирог.

Мальчики, урча от удовольствия, погружают крепкие зубы в ароматную выпечку с кроваво-красными пятнами вишни. Это — любимое блюдо Марка. Оно так и осталось любимым на всю жизнь.

Марк и Всеволод — двоюродные братья. По какой-то странной иронии судьбы им повезло родиться в один год и в один день. Они росли вместе — все лето на даче с бабушкой, остальное время — пропадая друг у друга дома. Сергей, отец Марка, приходился старшим братом Севиному отцу, Якову.

Кадровый военный, Яков женился рано, едва окончив училище. Аннушка — хрупкая и нежная, не приспособленная к физическому труду, — мало годилась для роли его жены. Нет, она не плакалась, не ныла. Она мужественно переносила все тяготы переездов и скуку гарнизонной жизни. Но депрессия все чаще и чаще охватывала ее.

Когда Севочке исполнилось четыре года, Анна заболела воспалением легких и через три недели умерла. Яков так и не сумел оправиться от потери, стал равнодушен к собственной жизни. И, совершенно не склонный к неоправданному риску до того, теперь он старался всегда быть там, где опасность. Где сложнее всего.

Севочке исполнилось пять, когда его бабушке, матери Сергея и Якова, сообщили о гибели сына. Так Всеволод стал круглым сиротой.

В школу мальчики пошли вместе, в один класс. Фамилии одинаковые, родились в один день, внешне — почти неотличимы. Они и говорили всем, что близнецы. Вместе пошли служить в армию, попали в одну часть внутренних войск. Но если для прагматичного Марка это была скучная повинность, которую надо поскорее отбыть и забыть о ней, то для Всеволода все было очень серьезно: он мечтал о карьере военного с детства.

Беглые преступники скрывались в хижине лесника. В тот момент, когда всю роту отправили на их поиски, никто этого не знал. Марк шел первым, Всеволод следом. Метрах в десяти от хижины Марк нагнулся отцепить репьи, а Сева прошел вперед… Марк потом снова и снова в кошмарах видел, как Сева открывает дверь — и падает прошитый пулеметной очередью. Марк тогда обернулся и, как в замедленной съемке, увидел, как падает на землю брат. Его не спас даже бронежилет: пули попали в лицо и шею. Сева умер у Марка на руках, до конца не понимая, что уходит.

А Марк с тех пор перестал спокойно спать. Сейчас, по прошествии десяти лет, боль утраты притупилась. Но все равно время от времени ему снилось, как Сева открывает дверь лесной сторожки и падает, прошитый пулями. Марку так хотелось изменить реальность, что во сне он успевал оттолкнуть Севу или прикрыть своим телом. Но брат исчезал, а Марк просыпался в холодном поту…

Марк застонал и бессвязно пробормотал во сне:

— Сева, не уходи… — Его лицо болезненно исказилось, лоб покрылся бисеринками пота, дыхание стало частым и прерывистым. — Я отомщу…

— Марк, открой глаза! — испуганно встряхнула его за плечо Дина. — Проснись!

— Я что, спал, — он недоуменно заозирался, сонно хлопая глазами.

— Тебе опять Сева снился, да?

Марк кивнул.

— Как думаешь, это когда-нибудь закончится? Видеть во сне его смерть, мучительно пытаться что-либо изменить и каждый раз терпеть фиаско. Это просто пытка какая-то…

— Марк, ты ни в чем не виноват, понимаешь? Ты не можешь себя простить, оттого и кошмары. У каждого человека своя судьба, и ты не бог, чтобы ее поменять.

— Я должен был быть рядом, — упрямо сказал Марк.

— Ты и был рядом, и что? Что ты мог сделать? Вас просто убили бы обоих, и твоя бабушка потеряла сразу двух внуков. Когда-нибудь тебе станет легче. Может, когда ты найдешь в себе силы простить себя. Смотри, что я вычитала, — резко сменила тему Дина.

Она собралась читать, но Марк быстро взглянул на обложку:

— «Аномальные зоны России»? Дина, ну какие еще зоны?! Не хочу забивать себе голову этими глупостями.

— Марик, пять секунд. Разрешаю слушать тебе вполуха.

— Ладно, но ни секундой больше!

— Хорошо. Помнишь, нам экскурсовод о Мзымтинском кладе рассказывала?

— Угу.

— Так вот послушай, что здесь написано: «Информация о находках „черного“ археолога всплыла случайно. Андрей Чамкин стал искать покупателя на античную серебряную чашу, и по городу поползли слухи. Поскольку Сочи — город маленький, они вскоре дошли до директора Государственного музея Петра Хрисанова. Убедившись в обоснованности слухов, он обратился в правоохранительные органы. Вскоре житель села Казачий Брод, которому так неслыханно „повезло“, был установлен. У него были изъяты двадцать два ценных предмета, а благодаря усилиям музейных работников, проводивших розыски параллельно, найдены еще четыре. Так число предметов ценного клада было доведено до двадцати шести. Позже ученые убедились, что все это — действительно один клад, и спрятан он был около двух тысяч лет назад».

— Дина, как-то ты издали начинаешь, — обеспокоенно сказал Марк. — Не слишком ли много собралась зачитывать?

— Слушай, я тебе удивляюсь: и как ты только умудряешься адвокатом работать, будучи таким нетерпеливым?

— Мужа не критикуй, да? — Марк сонно зевнул.

— Дальше слушай, это интересно. «Мзымтинский клад по значению и количеству предметов не уступает находкам Шлимана. Отыскав развалины Трои, Генрих Шлиман, который, по сути, тоже был „черным“ археологом, уничтожил в ходе раскопок множество вещей, имеющих ценность для ученых».

— Да ты что! — всплеснул руками Марк. — Кстати, а кто это такой — Шлиман?

— Хватит паясничать, все ты прекрасно знаешь.

— Допустим, знаю. Но, Диночка, я же не археолог, к чему мне эти подробности?!

— Ох, Марк, ты меня иногда так злишь, что хочется треснуть тебя по лбу чем-нибудь потяжелее. Вот как ты думаешь, стала бы я тебе все это читать, если бы не нашла информации, которая может оказаться для тебя важной?

— Стала бы, — убежденно ответил Марк. — Потому что тебе нечего делать.

Дина к язвительному характеру мужа давно привыкла, поэтому, ничуть не смущаясь и не обижаясь, продолжила зачитывать:

— «Осенью тысяча девятьсот девяносто седьмого года Чамкин привел одного из ведущих российских археологов к месту своей находки». И здесь есть фото места, где он нашел свой клад, и издали и вблизи. Посмотри сюда.

Она показала Марку фото.

— Что это?

— Это — висячий мост у форелевого хозяйства. Вот здесь мы были, — она ткнула пальцем в книгу.

— Вижу. Дальше.

— А вот, на втором фото, эта гора немного в другом ракурсе. Видишь уступ? Достаточно широкий. И не очень далеко от вершины. Именно там был найден Чамкиным клад.

Марк, сощурив глаза, вгляделся в фото.

— Жаль, мелко слишком. Метров десять расстояние от вершины?

— Двадцать.

— Ну и что здесь важного для меня?

— А то, что именно с этой скалы якобы упал Михаил Старченко. Кстати, высота ее около двухсот метров. Но если свалиться в районе плато, то тело должно было оказаться на этом уступе. Правильно?

— Предположим.

— Но его нашли вовсе не там. Как так могло получиться?

— Может, он упал не на плато, а за ним. Или же тело, падая и ударяясь о скалы, скатилось затем вниз. Откуда мне знать, я там не был и материалы дела не читал. Предполагать что-то можно, лишь осмотрев саму скалу и плато да прикинув силу толчка.

— Какого толчка?! Ты, значит, все-таки веришь в то, что Старченко столкнули?

— Дина, видишь ли, в чем дело, — терпеливо начал объяснять Марк. — Ты по своей неопытности и наивности веришь всему, что тебе скажут. Я же видел таких великолепных врунов, которые очень правдоподобно рассказывают свою версию событий, плачут, страдают и даже ничуть не путаются в показаниях. Я могу поверить во что угодно — как в то, что Михаил Старченко поскользнулся сам, так и в то, что его столкнул бывший друг Макар Зеленский.

— Злой ты, — вздохнула Дина, забирая у него книгу.

— Не приписывай мне чужих достоинств. Я справедливый. У тебя ко мне все?

— Нет. Еще я хотела сказать, что, когда находка Мзымтинского клада стала достоянием общественности, в горы хлынули кладоискатели всех мастей. И особое внимание они уделяли, разумеется, именно той зоне, где уже и были найдены сокровища. Занимаются раскопками сельские жители в районах рек Псахе, Кудепсты, Мзымты, Псоу. Кстати, чужих туда стараются не пускать: это очень прибыльный бизнес. Если кто придет — могут и убить, а потом в валежнике закопать. Находки свои продают скупщикам в городе за смешные деньги: к примеру, греческое золото идет по пятьдесят долларов за килограмм. А по закону его вообще нельзя продавать.

— Это ты к чему?

— А к тому, что если постараться, то можно найти свидетелей преступления, коль скоро оно было. Там всегда кто-нибудь копает, образно говоря.

— Ага, понятно. У тебя все?

— Нет еще.

— Хорошо, я тебя слушаю, — Марк обреченно закатил глаза.

— Не знаю почему, но вдруг вспомнилось. Мне было лет пятнадцать, когда в наш почтовый ящик бросили письмо из Америки. Улица на конверте была указана другая, но номера дома и квартиры совпадали. Почему почтальон принесла письмо именно к нам, я не знаю. Как девушка, настроенная крайне мистически, я тогда решила, что это некий знак.

— И чего может быть знакового в письме из Америки, пришедшем не по адресу?

— Очень просто: тогда почти все мои одноклассницы мечтали об эмиграции. Разумеется, мечтала и я. И вот я решила, что раз это письмо попало таким странным путем ко мне, то в нем есть для меня информация. К примеру, как я буду жить, если уеду в США. Знаешь, если честно, я была уверена, что в письме все просто великолепно. У меня в голове прочно сидел образ идеальной Америки, где все счастливы и у всех нет проблем. Подогрела конверт над паром и аккуратно вскрыла его…

— Между прочим, совершила противоправные действия. Ты в курсе?

— Да, я знаю, нехорошо читать чужие письма. С другой стороны, надо же было мне понять, отчего его принесли именно мне? Я бы еще поняла, если бы улицы были со сходными названиями или квартиры перепутали. Но ничего подобного! В общем, вскрыла я его и прочла. Это оказалось письмо женщины средних лет к своей пожилой матери. В нем она сначала извинялась за то, что не писала больше года, а потом кратко рассказывала все, что с ней произошло. Из-за хронического отсутствия денег она вынуждена была взять подработку. Сына восьми лет в это время она оставляла дома одного.

— Ну, и меня в этом возрасте одного оставляли, я это хорошо помню.

— Не перебивай, Марк. Ее соседи настучали в ювенальную юстицию, и ребенка по суду отдали в приемную семью. Мать на тот момент была беременна, и то ли из-за ее переживаний, то ли еще из-за чего, но младенец родился с пороком сердца. И вот теперь, когда старшего ребенка ей все-таки вернули, она мечтает прооперировать своего младшего сына, потому что в противном случае, как ей сказали, долго он не проживет. От письма веяло такой безнадегой и депрессией, что мне физически стало плохо. Нет, она не просила у матери денег, но по всему было видно, что взять ей их больше неоткуда. Трясущимися руками я заклеила обратно конверт и отправилась искать нужную улицу. Теперь я была уверена, что нужно отнести письмо — кто-то же должен этой несчастной помочь?! Короче, нашла я этот дом. Звоню внизу в домофон, а на душе так гадко-гадко. Я-то думала, что принесу незнакомым людям радостную весть, а вышло вон как. На звонок долго не отвечали. Потом ответили дрожащим старческим голосом. Каюсь, тут я струхнула второй раз. Хотела сбежать и выкинуть то письмо. Но вместо этого стояла и малодушно слушала, как радуется весточке пожилая леди. Она очень тихо и вежливо попросила, если мне не трудно, подняться к ней на пятый этаж. У ее мужа вчера, оказывается, был сердечный приступ, и он лежит. А сама она ходила только с костылями…

Дина замолчала, переживая снова давние события.

— И что было дальше?

— Я поднялась на пятый этаж, позвонила. Дверь мне открыла пожилая женщина. Протянула ко мне старческую трясущуюся руку. Я готова была разрыдаться. Она сказала, что дочка уехала в США в начале девяностых, а они с мужем остались одни. В общем, отдала я ей этот чертов конверт и почувствовала себя преступницей. Как она меня благодарила! А мне хотелось крикнуть: «Не читайте! Вам станет совсем плохо…» Мелькнула мысль, что неплохо бы остаться рядом, пока она будет читать. Вдруг ей понадобится помощь. Я потопталась на пороге, но так и не решилась предложить. Понимаешь, испугалась, что она поймет: я читала ее письмо. Скажи, я правильно тогда сделала, что отнесла то письмо по указанному адресу?

— Разумеется.

— Но ведь тем самым я нарушила замысел бога, не правда ли? Ведь неспроста же он закинул это кошмарное письмо мне, заставив перепутать почтальона улицы с совсем непохожими названиями.

— Но раз этот конверт попал именно к тебе, значит, замысел всевышнего и касался тебя самой.

— Почему это?

— Но ты же сама сказала, что мечтала об эмиграции. Вот тебе и послали предупреждение: не твой это путь.

— Это да… На меня эта история тогда такое сильное впечатление произвела, что я сразу усомнилась в своих желаниях. Бояться эмиграции стала, что ли… Но вернемся к героям нашей истории — надо ли мне все-таки было относить то письмо или нет?

— Дина, я считаю, ты все правильно сделала, и не надо себя винить.

— Да? А я вот все сомневаюсь. Столько лет уже прошло, но мне все не по себе.

— Знаешь, мне кажется, ты надумываешь эту проблему. Возможно, мать сумела найти такие слова для своей дочери, что уговорила ее вернуться. Думаю, все в этой истории давно счастливы, и ты зря себя упрекаешь.

— Вот видишь, выходит, лучше жалеть о сделанном, чем о несделанном. Не отнесла бы — все равно мучилась бы сомнениями, только еще большими.

— Ага. Я тебя понял: разговор опять вернулся к моему несостоявшемуся клиенту Макару Зеленскому. Так?

Дина слегка смутилась:

— Да.

— Это все?

— В основном.

— Ну и слава богу.

Марк демонстративно отвернулся от Дины, делая вид, что собирается заснуть. Но на самом же деле ему было вовсе не до сна. Отсутствующим взглядом он уставился в пространство, перебирая мысленно события последних дней. Конечно, Дина права: в деле слишком много неясного и непонятного. Отказываясь участвовать в нем, он, безусловно, избегает проблем, но обрекает себя на долгие сомнения в своей правоте.

— Ты хорошо знаешь Старченко. Скажи, какой он? Охарактеризуй его как человека и как друга, — попросил Артур.

Олег наморщил лоб и медленно, словно подбирая слова, проговорил:

— Спокойный, не конфликтный. Читать любит.

— Не густо. А тебе знакомо такое прозвище — Пэйн?

— Конечно.

— И кому оно принадлежит?

— Так Михаилу же.

— А откуда оно взялось и что означает? — медлительность подростка начала раздражать Артура. Речь неторопливая, слова тягучие. Так и хочется подпихнуть, чтоб зашевелился. Глаза его зло заблестели, но он сразу же спрятал этот взгляд. Пока беседа течет нормально, пугать Салова не стоит.

— Он в компьютерах шарит хорошо. И геймер заядлый.

— А Пэйн — что это означает? При чем тут это слово?

Салов долго смотрел на него непонимающими глазами, потом сморгнул и пожал плечами.

— Как бы это его любимый персонаж. Из игры. «Наруто».

— Это Старченко сам себе придумал, или его кто-то прозвал так?

— Та я не знаю… когда мы познакомились, его уже все так звали.

Глаза у парня снова стали сонными, и Артур почувствовал нарастающее раздражение.

— Чем еще увлекался Старченко, кроме компьютерных игр? — отрывисто спросил он.

Салов захлопал рыжими ресницами, до белизны выгоревшими на солнце, и, пугливо оглянувшись, будто ожидая увидеть рядом с собой Старченко, тихо произнес:

— В карты он играл. На деньги.

— Часто?

— Не знаю. Он мне об этом не рассказывал.

— Так ты что, мне здесь сплетни передаешь? — прошипел Артур. — Быстро мозги напряг и вспомнил все, что знаешь!

Он наклонился, и Олег встретился с его взглядом. Это были очень странные глаза. Огромные зрачки, поглотившие всю радужку, казались бездонными колодцами. Впрочем, Олег не уверен был, что это именно зрачки. Это были, скорее, черные дыры, и свет в них пропадал безвозвратно.

Олег завороженно смотрел Артуру в глаза, боясь пошевелиться. Он не мог отвести взгляд и чувствовал, что силы покидают его. Руки безвольно повисли и резко заболел затылок.

— Я слышал… — запинаясь, прошептал он. — Один раз… Михаил хвастался выигрышем. В карты.

Говорил Олег отрывисто, с паузами, и это жутко раздражало Александрова.

— Сколько он выиграл тогда?! — заорал Артур.

Салов сжался, втянул голову в плечи и пробормотал, почти теряя сознание от страха:

— П-пятьдесят тысяч…

Артур удовлетворенно кивнул и встал. Такой эффект от собственного взгляда очень нравился ему — он буквально чувствовал, как от жертвы идут потоки энергии и вливаются в его жилы. Жаль, что не на всех этот взгляд действует, есть и отвратительные упрямцы.

— Где вы встретились второго октября?

— Недалеко от колледжа. Я шел на занятия. И Михаил окликнул меня. Я свернул к нему. Он стоял в кустах… сигарету мне дал. Мы выкурили… по сигарете. И еще выпили… лимонада. У Михи с собой было.

— Что случилось потом?

— Он сказал: есть тема. Надо поговорить… Я подошел… Миха сказал, что на занятия мы не пойдем. Все равно сегодня ничего важного. Сказал еще, что надо к форелевому… съездить.

Олег замялся, рассеянно шаря руками по коленям. Артур подумал, что парень явно под каким-то препаратом. Речь заторможена, глаза блуждают. Укурок, не иначе.

— Дальше! — гаркнул Артур, подавляя желание ударить парня.

— Он сказал, что ему нужно поговорить с одним чуваком. А я чтобы рядом стоял.

— Зачем?

— Я не знаю. Я его тоже спросил — зачем? А он говорит — стой и молчи. Я, говорит, заплачу.

— Как свидетеля держал, что ли?

— А… наверное…

— Дальше давай, рассказывай. Заплатил он тебе?

— Мы постояли минут пять. Выкурили еще по сигарете. А потом Миша вдруг и говорит: пойдем, он, наверное, другой дорогой пошел. Пока шли к СГУТиКДу, разговаривали.

— Кто — он?

— Макар. Зеленский.

— О чем разговаривали со Старченко, пока шли?

— Не помню. Да, ерунда. Ни о чем. Потом он увидел Макара с Фокиным и говорит: вот он. Пошел к Макару и окликнул его.

— Так ты раньше с Макаром был знаком?

— Да.

— Когда ты познакомился с ним?

— Около года назад. Нас Старченко познакомил. Он меня все время просил с Макаром поговорить. Чтобы он подождал и не требовал долг.

— То есть ты у Старченко был как бы послом.

— Кем?..

Артуру захотелось ржать. Громко, в голос. Парень был невероятно туп и, кроме этого, страшно заторможен. Представить его чьим-либо посланцем было не просто сложно, а невозможно. Это как черепаху сделать бегуном.

— А почему Старченко сам не хотел разговаривать о долге?

— Говорил, стыдно. И еще говорил, Макар ему откажет.

— А тебе, значит, не откажет.

— А передо мной ему, типа, стыдно будет. Миха никогда не умел за себя постоять.

— И как реагировал Макар на такие просьбы?

— Отвечал, что раз проиграл, то долги надо отдавать…

Артур еще долго мучился с «замороженным» свидетелем. Но выяснил только, что Макар утверждал: «Карточный долг — это долг чести». А долги нужно отдавать. Михаил соглашался, кивал, но каждый раз говорил, мол, таких денег у него нет.

Около года назад в колледж заявилась мать Старченко со следователем. Оказалось, что у нее пропала крупная сумма денег.

— Больше я ничего не знаю, — выдавил из себя Салов. — Об этом. Ничего.

— Хорошо, вернемся к утру второго октября. Что было дальше после того, как появился Макар?

— Он сделал вид, что не видит Старченко. Прошел. Мимо. Фокин поздоровался.

— И что Старченко тогда сделал?

— Он Макара окликнул. Сказал ему, что дело есть. А Макар ответил: «Пошел ты!..»

— Не стал с ним разговаривать?

— Ага. Долг, говорит, отдай.

— Во сколько это было?

— Я не знаю. Кажется, первая пара уже началась. Точно. Около девяти. Утра.

Он сонно моргнул, и у Артура возникло острое желание его убить.

— Больше Макар Зеленский со Старченко не разговаривал?

— Мишка сказал… это… что пришел… о долге поговорить. И они отошли в сторону. А мы с Фокиным остались.

— А о чем Зеленский со Старченко разговаривали, ты не слышал?

— О карточных долгах. Точно. Мишка обещал что-то отдать. Макар ему не верил.

— Что говорил?

— Посылал. Хватит, говорил, врать. Можно воды?

Артур придвинул ему стакан. Олег выпил и немного оживился.

— Еще что-нибудь было? — спросил Артур.

— Не-а. Почти ничего. Что-то о реке Мзымте они говорили. Потом я услышал слово «клад». Макар повеселел. Начал кому-то звонить.

— Это все?

— Нет. Потом Миша предложил мне поехать с ними в форелевое хозяйство, а Макар опять начал кому-то звонить.

— Телефон у него какой марки был?

— Я не обратил внимания. Кажется, он брал трубу у своего друга. Мне хотелось поехать, но вдруг как скрутит живот! Я холодным потом покрылся. Старченко сказал, что зря я не еду. Тогда я попросил Старченко подождать, а он отказался. Я на занятия не пошел и поехал сразу домой.

— Почему?

— Меня стошнило.

— Так что конкретно с тобой случилось?

— Да фиг знает… Похоже, траванулся. Хотя вроде бы с утра ничего не ел, а потом только лимонада с Мишкой выпил. Колики в животе начались. Еле-еле домой дошел.

— Чего такси не взял?

— Я бы качки не выдержал. Так мутило…

— Гмм… — Артур окинул оценивающим взглядом Олега и отвернулся. Молодой парень выпивает бутылку лимонада и складывается пополам. Странно. Похоже, Старченко ему туда что-то подсыпал. Но зачем? Чтобы с ним на Мзымту не потащился? А зачем тогда сам его звал? Или решил на всякий случай свидетелем разговора Салова сделать? Мутный он какой-то, этот Старченко. Но вслух Артур сказал совсем другое: — Хорошо. Про твое участие во всем этом деле я понял. Так кто в конечном итоге поехал на форелевое хозяйство с Михаилом Старченко и Макаром?

— За ними машина приехала. Сели в нее Макар, Николай Фокин и Миша.

— Прочти и распишись. Вот здесь.

Артур придвинул текст допроса Салову и встал. Прошелся по кабинету, заложив большие пальцы за лацканы пиджака.

— Все. Подписал, — Олег отодвинул от себя бумагу и ручку.

— Иди. Когда будешь нужен, тебя вызовут.