– Враг народа? – не раз и не два переспрашивал Клавдий Помпеян, выслушав рассказ Аврелия о последнем заседании Сената. – Что ж, следовало ожидать. Как еще должен был поступить Север? Альбин поднял вооруженный мятеж, десятки кораблей высадили его солдат в Галлии, на побережье Британского моря.

– Во всяком случае, отец, Альбину не занимать храбрости, – возразил сын. В его голосе сквозила неприязнь: почему, несмотря на все происходящее, pater familias так бездеятелен? – Во всяком случае, он делает хоть что-нибудь, стараясь не дать Северу стать пожизненным диктатором.

Настало долгое молчание. Клавдий Помпеян давно взял за обыкновение не объяснять и не оправдывать своих решений в разговоре с сыном. Тот, юный и горячий, заключил, в свою очередь, что отец – трус, и стыдился родства с ним.

– Известно ли, чью сторону принял наместник Нижней Германии?

– Судя по всему, Вирий Луп во всеуслышание объявил, что поддерживает Севера. Но может и перейти в стан Альбина. Отец, ты даже не представляешь, сколько людей готовы выступить против Севера.

Клавдий Помпеян слабо улыбнулся:

– Мне кажется, тому, кто распоряжается ренскими легионами, будет нелегко перекинуться в другой лагерь. Я называю Лупа «наместником», кем он в сущности и является, но официально это легат-пропретор: по сути, – посланник императора, действующий как претор. Это означает, что узы, связывающие его с Севером, единственным императором, которого признал Сенат, очень и очень крепки. Он хранит верность именно этому императору. Взбунтоваться против него – преступление, которого Север не простит никогда.

– В наше время, отец, не до официальных названий.

– Здесь ты прав, сын мой. Главное – с кем будет Луп под конец войны, а не в ее начале.

Новое молчание.

– Я говорил с Сульпицианом, – возобновил беседу Аврелий. – Некоторые полагают, что Луп, как и ты, предпочтет держаться в стороне от схватки.

– Он не сможет, – отрезал Клавдий Помпеян.

– Да неужели? Забавно, отец: ты можешь заявлять, что не берешь ничью сторону и три раза отказываться от императорского престола. Но отказываешь в этом праве наместнику Нижней Германии.

– Между нами есть большая разница, – заявил Клавдий Помпеян все так же решительно.

– Какая же, отец?

– Я не начальствую над легионами. А у него их два: Тридцатый Победоносный Ульпиев и Первый легион Минервы. Легаты двух легионов Верхней Германии посматривают на него и поступят так же, как он. Все ренские легионы давно составляют одно большое войско. Без сомнения, Коммод назначил Лупа по той причине, что он – посредственный военачальник и не имеет поддержки в Сенате. Но тот, кто повелевает четырьмя легионами, солдаты которых ждут его решения, не может позволить себе неучастия в военных действиях. Если он все же решится на такую игру, то потерпит неудачу. Может, он даже выживет… что в наши времена уже немало. Не знаю, насколько изворотлив этот Луп…

– Луп в любом случае пойдет за Альбином, – настаивал молодой Аврелий. – Это сказал мне Сульпициан, который переписывается с Альбином.

Клавдий Помпеян вздохнул. Не посоветовать ли сыну – в который уж раз! – держаться подальше от Сульпициана? Но он знал, что из этого ничего не выйдет, и промолчал. Вскоре сами обстоятельства, богиня Фортуна и остальные боги изрекут свой приговор. Сенатор чувствовал неимоверную усталость. Пожалуй, он не доживет до развязки этой трагедии. Так или иначе, он уже выбрал для себя победителя и решил поделиться своими соображениями. Может быть, его неистовый сын проявит больше осмотрительности в выборе друзей-сенаторов.

– Мне жаль разрушать твои надежды, мой мальчик, но, боюсь, Альбин не одержит верх в новой войне, которая надвигается на всех нас. Я совершенно убежден, что победа останется за Севером. У него есть тайное оружие, которого никто не замечает.

– Тайное оружие? – Впервые за все время разговора слова отца возбудили любопытство Аврелия – так загадочно они звучали. Возможно, старик поделится важными сведениями; он, Аврелий, сообщит их Сульпициану, а тот передаст все Альбину, и это поможет ему одолеть проклятого главу семейства Северов? – Что же это такое, отец, и почему его не принимают во внимание?

– Это Юлия. Правда, будет неверно говорить, что все так уж слепы и глухи. Поверженный Юлиан, помнится, был о супруге Севера того же мнения, что и я. Но он не сумел вовремя обезвредить ее, она бежала из Рима, и вот Юлиан мертв.

Аврелий сперва посмотрел на отца с изумлением, несколько раз мотнув головой, потом с разочарованием.

– Женщина? – презрительно бросил он.

– А почему бы и нет? При Клеопатре Египет был сильнейшей державой на всем побережье Внутреннего моря, и так продолжалось все ее царствование. Она знала, как поставить себе на службу самых могущественных римлян того времени: сначала Юлия Цезаря, затем Марка Антония.

Аврелий вновь принял презрительный вид:

– Даже если все так и было, отец, Клеопатра совершила ошибку: при Акции Октавиан разбил Марка Аврелия, и это ознаменовало конец ее власти.

– Ты прав. Юлия Домна не может позволить себе ошибки, иначе она не выживет в этом военном противостоянии. Она знает это и убеждена, что ее супруг поборет противника. Если бы мы были в Большом цирке, я бы поставил на ту же квадригу, что и Юлия.

Его сын опять покачал головой. Видимо, отец совсем потерял рассудок. Разговор казался пустым и никчемным.

– Отец, я считаю, что в твоих словах нет смысла, но скажи, отчего ты решил, что жена Севера так много значит?

– Однажды я говорил с ней, покидая Сенат. Юлия ждала супруга. Мы поприветствовали друг друга любезно, как подобает сенатору и супруге другого сенатора. Какое-то время мы шли вместе: Север, Юлия и я. Я заметил, что она не только невероятно красива, но и очень умна. Большинство знакомых с ней мужчин так не думают. Мой почтенный возраст и моя несклонность к плотским удовольствиям позволили мне наблюдать за ней более отстраненно, чем это свойственно мужчинам помоложе. Я увидел, что, помимо женского очарования, она обладает острой сообразительностью и безмерным честолюбием. Далее, она замужем за мужчиной, который любит ее, и в этом, мой мальчик, ключ ко всему. Давай-ка вспомним всех римских императоров. Скажи, знаешь ли ты хоть одного, который был бы искренне влюблен в свою супругу? Юлия и Север – единственные в своем роде. Это само по себе – источник силы, но еще оказывает неведомое нам воздействие на них… на нее.

Аврелий почти невольно втянулся в игру, предложенную отцом, хотя и считал ее почти детской забавой. Он машинально принялся перечислять вслух имена римских императоров:

– Август уважал Ливию…

– Уважал, бесспорно, но это не любовь, – перебил его отец. – Ливии к тому же было нужно лишь одно: чтобы Август провозгласил цезарем одного из двух сыновей от ее предыдущего брака, Тиберия, сделал его своим наследником. Север искренне любит Юлию Домну, а она – его. Такой царственной четы еще не было. А любовь, сын мой, – великая сила, способная в случае надобности уничтожить сразу несколько легионов.

– Но, отец, Тиберий был без ума от своей первой жены, Випсании Агриппины, – заметил Аврелий, обрадовавшись тому, что может опровергнуть рассуждения отца, не спускаясь далеко вниз по списку императоров.

– Ты сам сказал: «первой жены». Да, он очень любил ее, безумно любил. Но Август заставил Тиберия развестись с ней ради брака с Юлией Старшей, своей дочерью. К этому Тиберия подталкивала и его мать, ибо такой союз открывал дорогу к верховной власти. И с этого момента он перестал быть прежним Тиберием. Он не был императором, женатым на женщине, которую любил: ему навязали супругу. Я не признаю твоего довода. Но главное сейчас – то, что Север, нынешний император, единственный, которого утвердил покорный ему Сенат, женат на женщине, которую любит, причем эти чувства взаимны.

Аврелий посерьезнел, но тем не менее продолжил перечислять императоров. Их было немало. Если бы найти хоть одного, состоявшего с женой в таких же отношениях, как Север с Юлией! Тогда он опровергнет слова отца: этот случай перестанет быть единственным и неповторимым.

– Калигула… ах да, у него было несколько жен. Первая, как ее… Юния?

– Юния Клавдия, – уточнил его отец. – Умерла при родах до провозглашения Калигулы императором.

– Хорошо… – Аврелия охватили сомнения. – Я не помню остальных жен Калигулы.

– Вторая – Ливия Орестилла, тогда он уже стал императором. Первым ее мужем был Кальпурний Пизон. Калигула заставил его развестись с супругой ради забавы. Позже Калигула сам отверг ее. Это была не любовь, а лишь желание показать всем свое могущество, которое породил извращенный ум Калигулы. То же самое было с двумя его следующими женами, Лоллией Паулиной и Милонией Цезонией. Лоллию он отобрал у Регула, ее первого мужа, в знак того, что его власть безгранична, что он может жениться на ком угодно. Затем он бросил ее, так как ей не удавалось зачать ребенка, – сколько помню, через считаные месяцы. Не очень-то похоже на любовь, как мне кажется. Да, с Цезонией все было необычно – немолодая, непривлекательная женщина… Последняя прихоть окончательно поврежденного разума. Цезония участвовала в сладострастных, развратных играх, которые обожал император. Но и это не любовь, дитя мое. Она была в ужасе и подыгрывала ему. Похоть, безумие? Не знаю, но Калигула не подходит.

– У божественного Клавдия тоже было несколько жен…

Аврелий прервался, ибо снова не смог вспомнить имен. Однако его отец, который, несомненно, провел немало времени, изучая список императриц Рима, назвал каждую и рассказал об отношениях императора с ними:

– Верно. Да, у него также было четыре супруги, сын мой: от первых двух, Плавтии Ургуланиллы и Элии Петины, он отказался. Так что и там не было особой любви, правда? Его связь с Мессалиной, третьей женой, была очень бурной, в итоге она стала злоумышлять против него, что привело к его падению. И наконец, Агриппина, сестра Калигулы и мать Нерона, была с Клавдием только для того, чтобы сделать своего сына наследником, поставив его выше сына самого Клавдия, как Ливия сделала это с Августом и Тиберием. Видишь? Между императорами и императрицами не бывает взаимной любви. Никогда не было – до наших дней. Продолжим?

Вновь наступила тишина. Спор казался малосущественным, но Аврелию нравилось думать, что, если отец признает свою неправоту в этом вопросе, который он так хорошо изучил, согласится с тем, что горячая любовь между императором и императрицей не есть ключ к нынешней борьбе за власть, он, Аврелий, сможет добиться своего, решить главную для себя задачу: присоединиться к Сульпициану и тайно поддерживать Альбина, чтобы в конце концов свергнуть Севера.

Внезапно его лицо озарилось.

– Следующий в списке – Гальба, отец.

– Ты прав.

Аврелий возликовал:

– Гальба, отец, попросту обожал свою супругу Эмилию Лепиду. И когда она умерла молодой, не стал жениться снова.

– И в этом ты прав. Но в том-то и дело, что Лепида скончалась в юности, до провозглашения Гальбы императором. Все те несколько месяцев, что Гальба носил порфиру, он был вдовцом. Говорю тебе, не было еще царственных супругов, которые бы любили друг друга.

Аврелий замолк и опять погрузился в раздумья. За Гальбой был Отон, который тоже не продержался долго. На ком был женат Отон? Да, на Поппее Сабине. Но Отон отрекся от нее, потому что Нерон захотел жениться на ней, и дал согласие на этот брак. Плохой пример любви. Нерон, похоже, убил Поппею, и Отон облекся в порфиру, будучи вдовцом, как и Гальба. Не годится. Аврелий вздохнул. За Отоном пришел Вителлий. Но он не знал имени его жены… или жен.

– Вителлий? – вопросительно произнес он.

Его отец улыбнулся:

– Вителлий, сын мой, женился сперва на Петронии, о которой, надо сказать, я почти ничего не знаю, кроме того, что она умерла. Вителлий взял себе вторую жену, Галерию Фундану, ставшую императрицей, но обращался с ней чудовищно. Похоже, она была добродетельной женщиной, он же предался всевозможным излишествам. Обо всем этом есть у Тацита. Никакой любви, если мы говорим о Вителлии. Но пойдем дальше, если хочешь: Веспасиан, одержавший победу в гражданской войне, разразившейся после смерти Нерона. Он основал династию Флавиев, которая сменила династию Августов. Жена Веспасиана, Флавия Домитилла, также умерла до его восшествия на престол. Еще один вдовый принцепс. Веспасиана сменил его сын Тит, женатый на Аррецине Тертуле, но она скончалась, и император женился на Марции Фурнилле, с которой развелся, по-видимому, из-за участия ее родственников в заговоре против Нерона. Впоследствии Тит воспылал сильнейшей страстью к Беренике, но то была его сожительница, прекрасная царевна, родом с Востока, как и Юлия, только иудейка; в отличие от Севера, Тит так и не решился сделать ее своей супругой. Любопытно, мой мальчик, что Беренику также звали Юлией, Юлией Береникой. Но Север бросил вызов знати, найдя себе жену в Сирии, – многие в Риме считают ее чужеземкой, как Беренику или Клеопатру, в которую влюбились Цезарь и Марк Антоний. Тит же, напротив, изгнал свою Юлию Беренику, когда счел нужным вернуть себе расположение римского народа. Не думаю, что Север изгонит свою жену из Рима, даже если все плебеи в Большом цирке единодушно решат ее освистать. Скорее, прикажет новонабранной преторианской гвардии напасть на сброд, осмелившийся оскорбить его жену-сирийку. Как видишь, не так-то просто найти императора и императрицу, пребывающих у власти и любящих друг друга.

– Титу наследовал его брат, – напомнил Аврелий.

– Да, Домициан, память о котором было велено стереть. Как мы знаем, он жестоко обращался со своей женой Домицией Лонгиной, и та в отместку примкнула к заговорщикам, которые умертвили ее супруга.

– И тогда Сенат избрал Нерву…

– Который, подобно многим другим, взошел на престол зрелым мужем и к тому же вдовым. Поэтому он назначил наследником Траяна. Дальновидный шаг, но…

Клавдий Помпеян вздохнул, как человек, долго доказывающий то, что ему кажется более чем очевидным.

– Но… что?

– Но опять же, Траян не был влюблен в свою жену. Он уважал императрицу Плотину, возвел ее в сан августы и присвоил другие отличия, но это был брак, заключенный для того, чтобы избежать раскола между сенаторами от Галлии, родины Плотины, и от Бетики, родины Траяна. Ловкий ход отца Траяна, позволивший императору безраздельно распоряжаться в Сенате. Но всем известно, что сына Траяна, впоследствии обожествленного, в любви притягивали только мужчины, будь то актеры или чужестранные царевичи. Еще один великий император, не пылавший страстью к жене. Божественного Траяна сменил Адриан, тоже любитель мужчин, но, в отличие от него, не уважавший свою жену-императрицу. Он дурно обращался с Вибией Сабиной, унижал ее. Совсем не похоже на близкие отношения между Севером и Юлией.

– Божественный Антонин и Фаустина Старшая! – торжествующе воскликнул Аврелий. – Ты не можешь сказать, что их союз был неудачным. И это не был брак по расчету, как между Траяном и Плотиной: Антонин Пий боготворил свою жену. Это общеизвестно.

– Да, это правда, – согласился Клавдий Помпеян. – Это лучший пример из всех, рассмотренных нами, и единственный случай, который можно сравнить с нынешним. Но все равно они не сравнимы по длительности: божественный Антонин правил Римом двадцать три года, но Фаустина умерла через два года после начала его правления. Случится ли это с Юлией? Со дня провозглашения Севера императором в Карнунте прошло уже три года. Если Юлия умрет, то, конечно, перестанет оказывать влияние на Севера, как некогда Фаустина – на Антонина. Однако нам неизвестно, что будет дальше. А вдруг Юлия, напротив, переживет супруга? Еще один любопытный вопрос на будущее. Есть и еще одно большое различие между той и другой четой: у Антонина и Фаустины было два сына, но оба умерли еще детьми, только дочь достигла взрослых лет. Юлия также родила супругу двух малышей, и один уже провозглашен цезарем. Итак, она обеспечила мужу преемственность власти, даже если он сам не сознает, насколько это важно.

– Согласен, отец, различия есть. Но как насчет дочери божественного Антонина? Фаустина Младшая вышла за Марка Аврелия, одного из двух приемных сыновей великого Антонина. Ты же не станешь утверждать, что Марк Аврелий не любил свою жену? Она сопровождала его в походах.

– Ты прав. Она первой из императорских жен была возведена в достоинство матери лагерей – именно по той причине, что всюду следовала за супругом. Но неясно, любила ли она Марка Аврелия так же сильно, как он – ее. Фаустина была склонна к проискам; Юлия, готов это признать, – тоже, но очень многие задаются вопросом о том, хранила ли Фаустина верность супругу. Как ты прекрасно знаешь, безумный Коммод, вполне вероятно, стал плодом связи Фаустины не с властителем, а с неким гладиатором. Немало людей думает, что именно так и было. И я, помня о том, как злосчастный Коммод в своем помешательстве изображал гладиатора в амфитеатре Флавиев, склонен считать это правдой, а не ложью. Что же до Юлии, никто не видел, чтобы она бросала страстные взгляды на кого-нибудь, кроме Севера. И затем, в эти три года, что прошли после объявления Севера императором, она стала матерью лагерей, притом что до меня ни дошло ни одного слуха о ее неверности. Есть и другие различия. Фаустина Младшая принялась строить козни против своего супруга, самого Марка Аврелия, когда он слег во время одного из походов. Она потом оправдывалась, что искала поддержки у Авидия, наместника Египта, поскольку Коммод, наследник, был еще очень юн, достигнув всего лишь тринадцати лет, а я, как ей казалось, мог притязать на престол. Забавно, ты не находишь? И ты, сын, всю свою жизнь обвинял меня в том, что я не стремлюсь к верховной власти. Я трижды отказывался от императорской тоги. Действительно ли Фаустина Младшая страшилась меня, или это был предлог для захвата верховной власти на тот случай, если ее супруг не выкарабкается? Следует признать, что в истории Фаустины Младшей и Марка Аврелия есть много неясного. Мы твердо знаем лишь то, что он простил ее, обожествил и упокоил в громадном Адриановом мавзолее вместе с другими видными членами династии. Но я бы не стал говорить о взаимной любви, одинаково сильной с обеих сторон. А у Севера с Юлией все именно так.

Снова повисло молчание.

Осталась лишь одна императрица, но, когда очередь дошла до нее, молодой Аврелий не произнес ни слова.

– А теперь, конечно же, твоя мать, – тихо проговорил Помпеян. Разговор принимал непростой оборот.

– Моя мать, да, – повторил Аврелий, тоже понизив голос до шепота. – Дочь Марка Аврелия и Фаустины Младшей.

– Да. Луцилла вышла замуж за Луция Вера, соправителя Марка Аврелия, второго приемного сына Антонина. Но твоя мать вступила в этот брак еще ребенком, тринадцатилетней. Она сделала все, что от нее требовалось, произведя на свет детей, хотя не все они остались в живых. Но она не отправилась с мужем в долгий парфянский поход. И снова это был брак по расчету. После смерти Вера та, что должна была стать твоей матерью, вышла замуж за меня. И тогда родился ты. – Помпеян надолго прервался, сын тоже ничего не говорил. – Я не хочу отзываться плохо о твоей матери. Не сейчас. Но, возвращаясь к предмету нашей беседы, скажу лишь, что Луцилла и любовь были несовместимы друг с другом. Остановимся на этом. Твоя мать была сестрой Коммода, ей пришлось всячески изворачиваться, чтобы выжить. Но, как ты знаешь, брат обрек ее на смерть, а я не смог этому помешать. В твоих жилах течет кровь божественного Марка Аврелия. Я понимаю твое нетерпение. Ты считаешь, что наша семья может законно притязать на престол. Но повторю еще раз: это путь в никуда, и большинство избравших его погибают.

Сын молчал. Клавдий знал, что в этот миг Аврелий думает не об отказе от императорской тоги, а о другом его поступке, который сын всегда порицал. Настало время объясниться, выложить все начистоту.

– Знаю, ты думаешь, что я должен был защитить твою мать от Коммода, – продолжил Помпеян голосом человека, делающего самое тяжкое признание в жизни, – и считаешь меня трусом за то, что я этого не сделал. Пора тебе узнать причину моего бездействия: твоя собственная мать просила меня не вступаться за нее перед ее братом, императором Коммодом. «Если ты не станешь меня защищать, он оставит тебя и нашего сына в покое; если ты вмешаешься, он убьет нас всех, и ребенка тоже. Не делай ничего. Повинуйся мне не ради меня, а ради нашего сына. Молчи. Всегда спасай и защищай Аврелия». Так сказала твоя мать, так я и поступил. И поступил правильно. Именно для того, чтобы защитить тебя, я трижды отказывался от императорской тоги. Я всегда говорил «нет». И каждый отказ, даже если тебе это не по нраву, сохранял жизнь не мне, а тебе. А главное, каждый раз, когда я говорил «нет», я держал слово, данное твоей матери. Пусть я трус, но я держу свое слово.

– Так сказала моя мать? – спросил Аврелий.

– Так и сказала.

– Почему ты не открыл мне этого раньше?

– Это самый продолжительный наш разговор после ее смерти. Ты ведь всегда слушал меня с неохотой.

Сын кивнул, но потом мотнул головой:

– Возможно, ты был прав, не согласившись стать цезарем при жизни Коммода, но все же, думаю, тебе не стоило отказывать Сенату и Юлиану.

Теперь головой покачал уже Клавдий Помпеян. Итак, сын простил ему один отказ, но не остальные два. Он решил вернуться к тому, с чего начиналась их беседа.

– Как бы то ни было, ты видишь, что ни один союз между императорами и их женами не был так крепок, так пронизан взаимным пылом, как брак между Севером и Юлией. Последняя императрица в нашем списке – Бруттия Криспина, жена Коммода. Как ты хорошо помнишь, она жила в постоянном страхе и злоумышляла против супруга, надеясь защитить себя, а когда все обнаружилось, была изгнана и, наконец, казнена. Рассмотрим также отношения между Альбином и его супругой Салинатрикс, ведь он объявил себя императором, а ее – августой. Общеизвестно, что он женился на ней из-за денег, они терпят друг друга и действуют заодно, стараясь осуществить свои многочисленные честолюбивые помыслы. Но я уверен, что они не провели ни одной ночи в страстных объятиях. Север же, несомненно, возлежит со своей женой, и они, по всей вероятности, безумно наслаждаются друг другом. Перед нами – императорская чета. И никто не берет это в расчет. Вот что привлекло мое внимание. Юлию и нынешнего римского императора связывает нечто особое, прочное, невиданное ранее. Впервые за несколько веков мы оказываемся в неведомых краях.

– Я вижу, – вставил наконец Аврелий, – что Юлия нравится тебе, потому что она тоже родом из Сирии.

Помпеян улыбнулся.

– Может быть, – согласился он. – Так или иначе, над Юлией, при всем ее уме, сгущаются тучи.

– Расскажи об этом, отец.

– Я так и думал, что тебе будет любопытно.

Аврелий продолжал настаивать, но Помпеян не говорил ни слова.

– Какие же тучи могут собраться над Юлией Домной, отец?

Он по-прежнему надеялся заполучить сведения, которые можно было бы передать Сульпициану и через него – Альбину, чтобы навсегда избавиться от Севера и его жены.

– Если власть ослепит ее, она станет требовать от супруга гораздо больше, чем тот может ей дать.

– Она уже попросила у него империю. Чего уж больше, отец? – возразил Аврелий, поняв, что не выудит из старика ничего полезного для себя.

– Для тебя и меня – ничего, для Альбина и Севера – тоже. Но, сын мой, кто может проникнуть в помыслы женщины?

– Ты почти всегда говоришь загадками, отец. И я все еще не вижу, какая опасность грозит Северу с Юлией. Разве что легионы Альбина, которые двигаются по Галлии…

– Да, есть то, что может погубить обоих, Севера и его супругу. Однажды днем или, скорее, однажды ночью она попросит у него нечто большее, чем империя, то, чего не представляем себе ни ты, ни я. И Север сделает то, что сделал бы всякий влюбленный.

– Что же?

– Он постарается дать своей возлюбленной то, что она просит. И это будет концом для них. Когда Юлия выйдет за пределы разумного или, лучше сказать, за пределы воображаемого.

– Нелепые предположения, отец!

Аврелия начал утомлять этот долгий разговор.

– Может, и так…

Клавдий Помпеян опустил глаза, размышляя над тем, что́ может попросить Юлия после того, как получит империю.