Византий, последний очаг сопротивления Нигера на Востоке, наконец пал после многолетней осады. Начались грабежи. В отсутствие приказов центурионы не считали нужным бороться с алчностью и жестокостью легионеров, которые месяц за месяцем сражались под стенами города и смотрели, как стрелы его защитников ранят и убивают их товарищей.

Увидев, что стены проломлены и легионеры устремляются в сердце города, Север удалился в свою походную палатку и послал гонцов, веля своему брату Гете, трибунам и легатам – Лету, Цилону, Алексиану, Кандиду – и другим военачальникам срочно прибыть на императорский совет. Его мало волновало то, что творилось в Византии: главное – чтобы воины получили за свои труды достойную награду в виде разграбления и полного разрушения вражеского города. Севера, который сидел в курульном кресле, ожидая приближенных, сейчас беспокоили более неотложные дела.

Юлия устроилась позади супруга.

Все входили в палатку радостные: пал последний оплот давно уже покойного Нигера! Только Север, Юлия и Гета оставались мрачными среди всеобщего ликования. Алексиан заметил это первым.

– Что случилось, сиятельный? – спросил он.

Север глубоко вздохнул и сообщил во всеуслышание:

– Клодий Альбин решил, что назначение Бассиана цезарем означает разрыв нашего договора. Он объявил себя августом в Британии. Три легиона, стоящие в этой провинции, провозгласили его императором.

Все мигом поняли, чем это грозит. Новая война казалась неизбежной.

– Я отправил к нему гонцов с посланием, где уверял, что мой сын, став цезарем, не будет представлять для него угрозы, – продолжил Север. Но не смог его образумить. Я позвал вас, чтобы мы вместе решили, как действовать.

Он замолк. Стало понятно, что Север также намерен выяснить, сохранят ли военачальники верность ему и его семейству, если начнется очередная гражданская война.

Лет сделал шаг вперед:

– Сиятельный, полагаю, я выражу всеобщее мнение, если скажу, что мы будем стоять с императором Севером до конца. Сколько бы войн ни было впереди – одна, или семь, или тысяча.

Север улыбнулся:

– Твоя уверенность отрадна, Лет. Но думаю, что каждый должен вновь принести мне клятву верности. Возможно, кто-то из вас не хочет встревать в новые междоусобные дрязги – так пусть он скажет об этом. Вы честно и доблестно служили мне, и я всегда буду о вас самого высокого мнения. Если кто-нибудь хочет отойти в сторону, не делая выбор между мной и Альбином, я пойму, лишь попрошу его, чтобы он не злоумышлял против меня в Сенате, где у Альбина немало сторонников, и не шел с оружием в руках против моих войск. Те же, кто останется со мной, разумеется, получат еще больше денег, должностей и власти, когда я заполучу всю империю, подавив этот бунт. Но каждый должен решать за себя. До вас я сообщил о мятеже Альбина своему брату Гете и своей супруге Юлии. Оба, как и Лет, подтвердили, что будут следовать за мной. Остаются все прочие. Я твердо обещаю тем, кто покинет меня сегодня, что не буду держать на них зла и что их семьи не пострадают. Но пусть каждый хорошенько подумает – в дальнейшем я не потерплю колебаний. Сегодня я великодушен, но начиная с завтрашнего дня буду беспощаден ко всем, кто дрогнет после начала борьбы с Альбином.

Воцарилось долгое, беспокойное молчание. Было слышно, как собравшиеся шумно дышат.

Юлия держала ладони на плечах мужа и теперь невольно стиснула их пальцами. Север вовсе не был раздосадован. Более того, он ничего не заметил. Сейчас императора занимало только одно: как поведут себя его люди.

– Я принадлежу к твоей семье, – сказал Алексиан. – Еще при Иссе, сиятельный, мы решили и впредь хранить семейное единство.

Север кивнул.

– Император может рассчитывать на меня, – заявил Фабий Цилон.

– И на меня, – проговорил Кандид.

Остальные сказали то же самое. Никто не покинул палатку, где шел совет.

Север устремил взгляд на Лета:

– Я был не прав, Лет: твоя уверенность не только отрадна, но и заразительна.

Император расхохотался, а за ним и все его приближенные.

Юлия ослабила хватку и очень медленно убрала руки с плеч супруга, поняв, что он намерен встать. Затем отступила на шаг. Север действительно поднялся на ноги, подошел к столу с картами и принялся раздавать указания.

– Итак, начнем. Дадим нашим легионерам вволю пограбить Византий. Город не заслужил ни малейшего снисхождения. После этого мы двинемся на запад. Цилон и Алексиан отправятся туда первыми, чтобы убедиться в верности данубийских провинций и прочих земель. Ты, Цилон, поедешь в Вифинию, где некогда наместничал, а оттуда переберешься в Верхнюю Мезию. Что до тебя, Алексиан, твой путь лежит прямо в Сингидун. Надо увериться, что Четвертый Счастливый Флавиев легион на нашей стороне. Остальные во главе со мной направятся в Виминаций, где стоит Седьмой Клавдиев легион. Там мы выясним, верны ли нам данубийские войска, и будем наблюдать за действиями Альбина. Поняв, сколько у него сил и сторонников, мы решим, стоит ли идти на него или в Рим. Я велел Плавтиану изучить возможность объявить Альбина врагом народа. Он, конечно, сумеет заполучить в Сенате нужное число голосов, но это вовсе не будет означать, что сенаторы поддерживают меня в борьбе с Альбином. Знаю, что многие из них с радостью увидели бы нас поверженными. Им еще неведомо, что средоточием власти отныне стали вы, а не они. Вы, доблестно защищавшие империю от иноземных захватчиков. Поэтому сейчас для меня главное – убедиться в преданности данубийских легионов. Есть вопросы?

Никто не сказал ни слова. Четыре ренских легиона в соединении с тремя британскими и одним испанским образовали бы грозную силу. Восемь легионов! Все думали только об этом, но ни один не решился высказать свои соображения. Если Север в чем и понимал, так это в военном деле, во всем, что касалось войск, легионов и их передвижений. Его советники твердо знали, что он будет действовать умело, особенно когда дело дойдет до ренских легионов.

– Хорошо. Да будет благословен Юпитер, – заключил император. – За работу!

Совет завершился. Север подарил жене прощальный поцелуй.

– Отправлюсь к войскам, – сказал он. – Легионеры чувствуют себя бодрее, когда император среди них.

– Ты все делаешь правильно.

И Юлия в свою очередь страстно поцеловала его.

– Если так пойдет и дальше, мне придется остаться, – сказал он, отстраняясь.

Она усмехнулась:

– Нет, воины должны видеть, что ты с ними. А вечером – ты знаешь, где моя палатка. Но… – на мгновение она замялась, – но ведь ты не будешь просить вечером, чтобы мы с детьми остались в обозе? Как было уже не раз?

Север, уже готовившийся покинуть палатку, остановился и повернулся к ней:

– Нет, не буду. – Он посерьезнел. – Юлия, эта война, как никакая другая, – твоя. Ты желала ее и наконец получила. И будешь наблюдать, находясь в первых рядах.

Эти слова прозвучали веско и сурово. Затаил ли Септимий гнев или злопамятство за то, что Юлия настояла на провозглашении Антонина цезарем? Она не знала.

– Ты сердишься на меня?

Он покачал головой:

– Нет. Но придется нелегко. Альбин – способный полководец. И вовсе не трус, каким был Нигер. Он понимает толк в военном искусстве и не сбежит с поля боя. С ним будет трудно, как ни с кем другим.

– Я полностью уверена в тебе, – сказала Юлия, постаравшись, чтобы ее слова звучали предельно убедительно.

– Знаю. – Он улыбнулся, всего на секунду, потом склонил голову. – Но не знаю, уверен ли я в себе так же, как уверена во мне ты.

Оба помолчали.

– Ладно. Этой ночью, навестив тебя в палатке, – продолжил он, глядя на нее, – я не попрошу тебя остаться в обозе. Я попрошу кое о чем другом.

Юлия улыбнулась.

– А я буду во всем повиноваться тебе, супруг мой, – ответила она, к его величайшему удовлетворению.

Не сказав больше ни слова, Север удалился. Юлия осталась одна.

«Это война, как никакая другая, – твоя».

Слова мужа, его сомнения относительно исхода дела привели ее в задумчивость. Не сознавая, что делает, она уселась в курульное кресло, предназначенное для римского императора.

Вошел Каллидий, чтобы прибраться в претории. Увидев его, Юлия быстро встала с императорского кресла и подошла к столу, на котором была расстелена карта Римской империи. Ей хотелось кое-что прояснить, прежде чем возвращаться к себе. Ее мужу подчинялось данубийское войско – несомненно, куда более сильное, чем британское. Но оставались Седьмой легион «Близнецы», размещенный в Испании, и, главное, четыре ренских легиона. Exercitus germanicus внушал страх больше, чем любая другая сила. Он уже не первое столетие охранял границу на Рене, притом успешно. И когда линия укреплений на севере империи была прорвана – когда маркоманы дошли до Внутреннего моря и Марк Аврелий решился на крайние меры, выставив против них восемнадцать легионов, – это случилось на Данубии, а не на Рене.

– Да, ренские легионы – ключ ко всему, – пробормотала она, настолько сосредоточенная, что Каллидий, желавший привлечь ее внимание, был вынужден кашлянуть несколько раз подряд. – Ты что-то хотел мне сказать? – спросила она, не отрываясь от карты.

Каллидий месяцами ждал, когда сможет оказаться наедине с хозяйкой, чтобы изложить ей свою просьбу. Пока хозяйка была в ссоре с императором, это представлялось неуместным. Но теперь Византий пал, внутри императорской четы, похоже, воцарилось согласие. Вот он, вожделенный миг! Каллидий, само собой, ничего не знал о том, что Клодий Альбин взбунтовался и объявил себя императором.

– Мне совестно, что я беспокою госпожу по такому пустяковому делу… но я прошу разрешения жениться.

Юлия все смотрела и смотрела на карту. Моргнув пару раз, она повернулась к атриенсию:

– Жениться? На ком же?

Ей было любопытно. Рабы время от времени вступали в брак, но еще ни разу невольник, прислуживавший ей, не спрашивал на это разрешения.

– Это… непросто, – осторожно продолжил Каллидий. – Рабыня не принадлежит императорскому семейству. У нее другая хозяйка.

Все это начало по-настоящему занимать Юлию. О ком же говорит Каллидий?

– Я хочу жениться на Луции, рабыне, которая присматривает за детьми сестры госпожи. – Он понимал, что в нынешних обстоятельствах это невозможно, и поспешил выложить все целиком. – Я готов внести нужную сумму денег, чтобы госпожа могла выкупить эту рабыню. Мне кажется, тысяча сестерциев будет достойной ценой. Как я посчитал, сестра госпожи только выиграет, ведь когда-то она выложила за эту рабыню четыреста сестерциев. Это хорошая сделка… я думаю. Но я ни в коем случае не хочу докучать госпоже и, если это невозможно, приношу свои извинения. Я только хотел сказать, что никогда ничего не просил. Да, я понимаю, что раб и не может ничего просить. Я не осмелился бы побеспокоить сиятельную, если бы дело не было таким важным для меня. Хотя, конечно, не имеет никакого значения, что для меня важно, а что нет… Я взываю к великодушию госпожи и императора.

Он сделал глубокий поклон и отступил на несколько шагов, к самой двери, готовый мигом удалиться, если хозяйка выкажет малейшее неудовольствие.

Юлию, однако, снедало острое любопытство. Рабы. Она, можно сказать, не замечала их, а ведь они всегда были рядом. И порой доставляли неприятности. Другие римские матроны жаловались на умастительниц, на служанок. Император и его приближенные рассказывали о беглых и мятежных рабах. О рабах, которые оказывались совершенно бестолковыми. Но Каллидий всегда был верным и расторопным – в Риме, в Паннонии, на Востоке. Ее муж время от времени громко хвалил его: «Какое счастье, что он служит нам!» И вот этот раб приходит к ней с необычной просьбой.

– У тебя и вправду есть тысяча сестерциев?

– Да, госпожа. – Каллидий испытал некоторое облегчение: его не прогнали с криком, просьба не была отвергнута с самого начала. – Это все мои сбережения.

– Но как тебе удалось скопить столько монет?

Юлия спросила это без тени подозрения. Было занимательно наблюдать за поведением этого раба.

– Хозяин очень щедр, он нередко одаривал меня деньгами, если был особенно доволен мной, – например, когда я сопровождал госпожу из Рима в Карнунт. Я получил немалое вознаграждение по случаю провозглашения его императором. То был радостный для него день. Госпожа также удостаивала меня своими щедротами, не раз и не два.

Юлия кивнула. Все так и было. И однако, сумма казалась непомерной для раба.

– И ты ничего не тратишь?

– Очень мало. Я откладывал почти все, чтобы когда-нибудь выкупить себя на волю.

– Понимаю… – И все же Каллидий сильно удивил ее, что редко удавалось мужчинам, будь то рабы или свободные граждане. – А теперь ты готов потратить деньги, отложенные, чтобы приобрести свободу, на выкуп этой рабыни и женитьбу?

– Да, госпожа. – Видя, что глаза императрицы расширились, он добавил: – Я сам удивлен, что принял такое решение.

– Но ты ведь больше не сумеешь скопить столько денег. Ты хорошо подумал?

– Да, госпожа. – В ее взгляде, помимо изумления, теперь читалось восхищение. Он счел нужным объясниться начистоту. – Я чувствую себя одиноким, госпожа. Но все меняется, когда она рядом, в одном доме со мной. Иногда мы не видимся по многу дней – каждый выполняет свои обязанности. Но когда императрица и ее сестра воссоединяются, моя жизнь становится совсем другой. И я хочу, чтобы она была такой всегда. Я предлагаю все, что у меня есть. Будь у меня еще, я предложил бы больше. Надеюсь, что не очень побеспокоил императрицу этим пустяком, этим…

– Этим ничтожным делом, – закончила она.

Брак Каллидия не значил ничего по сравнению с ходом истории, борьбой за власть в Риме, другими важными событиями. И все-таки в этой просьбе было нечто величественное: раб отдавал все, что имел, за женщину.

– Да-да, ничтожным, – поддакнул Каллидий. Теперь он понимал, что его просьба будет отвергнута – спокойно, без гнева, но отвергнута.

– Я поговорю с сестрой. Не стоит обращаться со всем этим к императору или Алексиану.

– Конечно не стоит, сиятельная, – тут же подхватил Каллидий, не веривший своим ушам. – Благодарю, госпожа, благодарю. Да благословят императрицу римские боги и ее бог Элагабал, да благословят ее все боги.

Юлия собралась было поднять руку в знак того, что собирается уходить. Но весь этот разговор о рабах и рабынях внезапно напомнил ей о неотложном деле.

– Еще кое что…

– Да, сиятельная, – тут же ответил Каллидий услужливее обычного, если это вообще было возможно: настолько его обрадовало известие о будущем заступничестве императрицы перед Месой.

– Адония…

– Да, сиятельная?

– Продай ее сегодня же, – отрезала Юлия, будто выносила приговор. Так оно, в сущности, и было. – Больше не желаю ее видеть.

Надо было сделать это раньше, но она не хотела, чтобы супруг заметил, как сильно говорят в ней ревность и гнев: Септимий спал с этой умастительницей во время их размолвки. Теперь, когда они помирились, а будущее грозило новой войной, он, скорее всего, и не заметит исчезновения рабыни.

– Да, сиятельная.

Она махнула рукой: «Можешь идти», – и Каллидий мигом покинул палатку. Он получил гораздо больше того, на что рассчитывал.

Юлия подняла брови и вздохнула. Разговор вышел… занятный. Пожалуй, она еще ни разу в жизни не говорила с рабом так долго. Удивительно было сознавать, что и у них есть… как это сказать? Желания, чувства, намерения? Она принялась расхаживать по палатке.

Затем остановилась у карты Римской империи и стала внимательно разглядывать то место, где была обозначена граница с Верхней Германией.

Это случилось неожиданно. Легионеры все сделали сами, не нуждаясь в приказах. Они выходили из городских ворот с довольными лицами: разграбление Византия, длившееся несколько часов, подошло к концу. Воины несли золото, серебряные кубки, разную утварь, украшения, перстни… часто залитые кровью предыдущих владельцев. Славная добыча! Ее должно было хватить на всех. И, увидев Севера, шагавшего по лагерю, между палатками, они испустили дружный возглас, подхваченный остальными солдатами:

– Император, император, император!

Итак, легионы, пришедшие с ним из Паннонии и Мезии, провозгласили его императором в восьмой раз.

Север невольно возгордился: восемь раз менее чем за три года! Он одолел Юлиана и Нигера, одержал победы при Кизике, Никее, Иссе и во многих других местах. Покарал адиабенцев и осроенцев, вызволил Нисибис, совершил переход через пустыню со своим войском, несмотря на песчаные бури, нехватку воды и изнурительную жару, – и, наконец, овладел Византием. Но тут он вспомнил о Клодии Альбине и слегка нахмурился. Восемь раз, да… но будет ли девятый?

Луция и Каллидий разговаривали шепотом, чтобы другие рабы не слышали.

– Почему же ты не обратился прямо к императору? – спросила Луция, пребывавшая в замешательстве.

– В этом семействе все решает императрица. Они сами этого не сознают, но так и есть.

– Кто «они»? – с любопытством спросила Луция.

– Все: легаты, центурионы и опционы, сенаторы, сам император, его друзья и недруги. Они не сознают, но за всем стоит она. Все вертится вокруг хозяйки. Вот почему я обратился к ней. Решил действовать наверняка.

– А теперь… что нам делать теперь?

В голосе Луции смешивались восхищение и нетерпение.

– Теперь станем ждать. Похоже, хозяевам придется вести еще одну войну. Надо подождать.

– Но если наши хозяйки отправятся в разные концы империи, мы снова будем в разлуке.

– Да. Но нам остается только ждать. Хозяйка занята другими делами, но непременно вспомнит об этом, вот увидишь. Она ничего не забывает, как может показаться иногда. Держит все в голове.

Каллидий размышлял о судьбе Адонии. Он сам начал думать, что императрица позабыла о юной умастительнице, спавшей с ее мужем. Оказалось, что нет. У хозяйки – Юлии – была невероятно цепкая память, удерживавшая и хорошее, и плохое.

Юлия Домна по-прежнему стояла в палатке, из которой ее муж отдавал приказы войскам. Ее взгляд был прикован к карте Римской империи с обозначением местоположения всех тридцати четырех легионов.

– Ренские легионы, – негромко повторила она.