– У тебя все еще есть враги в Сенате, – заметила Юлия под конец пышного пира, устроенного в императорском дворце для отдыха, что стоял в срединной части Лаодикеи.

– Знаю… Поэтому я и решил переустроить весь этот край, а не вершить кровавую месть. В том числе благодаря твоим советам.

– Да, но ты не спрашивал меня, когда провозгласил себя приемным сыном божественного Марка Аврелия. Думаешь, без этого было не обойтись?

И она взяла своими тонкими пальцами кусок сыра со стола, поставленного возле ее ложа.

Остальные уже ушли. Во время ужина Юлия едва прикасалась к пище, слушая других, участвуя в разговорах, оценивая, взвешивая, наблюдая за легатами мужа, Летом, Алексианом, своей родной сестрой, с которой они воссоединились в Лаодикее после месопотамского похода. Теперь, когда все покинули триклиний, она поняла, что голодна.

– Называясь сыном Марка Аврелия, я упрочиваю свое положение в войске, в Сенате – везде, – без обиняков заявил Север. Он действительно не посоветовался с Юлией, но был уверен, что она не станет возражать. – Я понимаю, что сам назначил себя приемным сыном, что божественный Марк Аврелий не делал этого при жизни. Но, поступая так, я еще больше укрепляю свой авторитет. Заодно я смогу выяснить, осмелится ли кто-нибудь открыто выступить против меня. Если так, я сочту это святотатством.

– Легионы семижды провозглашали тебя императором. Вряд ли найдется много таких, кто возвысит голос против тебя, – сказала она, подыгрывая мужу. Ей хотелось сменить предмет разговора, но надо было дождаться подходящей минуты. – Ты уже распорядился о чеканке монет, которые отражают новую связь между божественным Марком Аврелием и тобой?

– Да, – кивнул император. – Все должны об этом знать. Отсюда до Британии. И конечно, в Риме.

– Ты сказал «в Риме». Когда мы туда возвратимся?

Он улыбнулся:

– Твой вопрос удивляет меня.

– Почему? – спросила Юлия с неподдельным любопытством.

– Мне казалось, тебе хорошо здесь, на родине. Мы всего в нескольких десятках миль от Эмесы, города, где ты жила. Я не думал, что ты хочешь вернуться в столицу империи.

– Все не так, муж мой. Даже совсем наоборот. Хочу знать, сколько времени мне еще предстоит наслаждаться пребыванием в родных местах.

– А-а, понимаю. По правде говоря, от меня это не зависит.

– Во имя Элагабала! – воскликнула пораженная императрица. – Неожиданно! Кто-то принимает решения за императора?

– Никто – отрезал он с суровым видом. – Такого никогда не будет. Мы задерживаемся здесь из-за наших врагов.

– Но ведь с ними, кажется, покончено…

– Да, со многими. Но Византий все еще сопротивляется. По-моему, будет неосмотрительно, если я покину Восток, не взяв все города, которые в свое время поддержали Нигера, и не покарав их должным образом. Византий уже сопротивляется слабо, но я не уйду из этих краев, пока он не будет покорен. Осаду ведут мой брат Гета и Цилон. Уже более года назад они при помощи катапульты забросили в город голову Нигера. И все равно Византий не сдается. Затем надо решить, что делать с Вологезом Парфянским.

– Ты хочешь с ним воевать?

– Парфия – давняя заноза. Если бы Адриан в свое время не пошел на попятную и завершил то, что начал Траян, нам, возможно, не пришлось бы вести все эти бесконечные войны. Луций Вер задал им трепку, но вопрос так и остался нерешенным, и Вологез решил поддержать Нигера. Да, он не сделал этого прямо, лишь настраивал против меня осроенцев и адиабенцев. И все же его следует покарать. Но ясно также, что нам следует как можно скорее отправиться в Рим – убедиться, что мы держим в руках столицу и всю империю, прежде чем предпринимать большой поход против этих проклятых парфян. Стало быть, после падения Византия мы вернемся в Рим. Судя по известиям от Цилона, город откроет свои ворота в считаные недели. Осада длится почти два года, многие ослабли от голода. Мой брат Гета тоже уверен, что победа близка.

Выслушав объяснения мужа, Юлия ничего не сказала. Оба сидели посреди тихого атриума, снабженного полотняной крышей для защиты от ночных холодов, и потягивали вино – в полумраке, при неверном свете масляных ламп. Север смотрел на полотно, колыхаемое вечерним ветром. Что, если выйти наружу, думал он, и по положению звезд попытаться определить будущее, уготованное ему в ближайшие годы?

– Полагаю, тебе следует сделать кое-что еще в ожидании сдачи Византия, – решилась произнести Юлия.

Север посмотрел на нее в упор. Она не отвела глаз. В ее взгляде не было вызова – лишь увлеченность и страсть. Так горят глаза у человека, думающего о чем-то и твердо верящего, что его надежды сбудутся.

– Что же? – спросил император.

– Провозгласить Бассиана цезарем.

Он помолчал, обдумывая ответ и по-прежнему глядя на супругу.

– Цезарем? Моим преемником, моим наследником?

– Да, – коротко ответила Юлия.

– Но ему всего восемь лет.

– Однажды ему исполнится четырнадцать и он наденет мужскую тогу. Шесть лет пролетят как одно мгновение.

– Все так… – Император устремил взгляд на дно своего опустевшего кубка. – Напомню, однако, что цезарь уже есть. Мой законный наследник.

– Клодий Альбин, наместник Британии? С несчастными тремя легионами, наводящими страх на весь мир? – тут же отозвалась она.

– Само собой. Эти несчастные три легиона, как ты их называешь, – Второй Августов, Двадцатый Победоносный Валериев и Шестой Победоносный. Они прекрасно обучены и постоянно сражаются с племенами, обитающими в срединных и северных областях Британии. Но дело не только в них. Главное в другом: если Альбин выступит против меня, он способен заручиться сильной поддержкой.

– Твои легионы сокрушили Нигера, а затем осроенцев и адиабенцев, – сказала Юлия, делая вид, что пропустила мимо ушей последние слова супруга.

– Это другое, – отрезал Север. – Нигер – ничтожество и трус. Только такой глупец, как он, мог потерпеть поражение при Иссе. Если бы он бросил против нас всадников под конец боя, война все еще продолжалась бы, и я, видя, как потрепаны мои войска, пошел бы на соглашение с ним. Альбин куда способнее его. А Осроена и Адиабена… Там у нас было громадное численное превосходство. Да, это славные победы, но было ясно, что по-другому закончиться не может. Кроме того, Альбин может перетянуть на свою сторону ренские легионы и Седьмой легион «Близнецы», стоящий в Испании, – с тамошним наместником он дружит уже много лет. Неизвестно, кто еще присоединится к нему. Он может собрать грозное войско за небольшое время. Мы еще не закончили сражаться, Византий близок к падению, но пока держится. И ты предлагаешь мне начать новую войну? Ты хочешь этого? И вдобавок, если ты хочешь видеть наследником нашего сына, то почему просила объявить Альбина цезарем?

– Чтобы обеспечить твой тыл, пока ты подавлял мятежи – Юлиана, а затем Нигера. И это сработало, Альбин не шелохнулся.

– Да… – тихо, задумчиво проговорил Север. – Но отобрать титул цезаря куда сложнее, чем вручить.

Императрица посмотрела на потолок, зная, что взгляд ее супруга устремлен туда же. Она выждала несколько месяцев после их счастливого примирения в Нисибисе, прежде чем высказать свою просьбу. Ей не хотелось новых трений, как было в Риме, когда она настаивала, снова и снова, что должна сопровождать мужа в восточном походе – против его желания. Но теперь ее провозгласили матерью лагерей – знак того, что чутье ее не подвело. И у нее был замысел – такой обширный и сложный, что его навряд ли постиг бы даже Север. Настало ли время открыться супругу? Ей хотелось все рассказать, но в глубине души она знала: он не поймет, как велики ставки. Хороший муж, великий полководец, искусный правитель, он не умел заглядывать слишком далеко. Как, впрочем, и любой мужчина. Нет, она не станет делиться с ним своим замыслом. Пока не станет. Удивительно, что он не видит того, что видит она, но что поделаешь. Значит, следует изложить все по-другому, не вступая в открытое противостояние.

– Я не хочу сказать, что надо отнимать титул у Альбина. Назначь второго цезаря. Ты почему-то уверен, что Клодий Альбин поднимется против тебя, если ты сделаешь преемником своего старшего сына, – сказала она, вновь направляя взгляд на императора.

– Он сочтет это вызовом, решит, что я посмеялся над ним. Что я заключил соглашение лишь для того, чтобы обрушиться на Юлиана и Нигера, не опасаясь удара в спину. Как ты только что и сказала.

– Но ведь ты можешь послать гонцов. Пусть они разъяснят, в чем суть этого решения. Властелины Рима не раз назначали второго цезаря: если единственный наследник скончается, возникнет вопрос о передаче трона, замаячит призрак гражданской войны. Сам Август поступил именно так. Ничего нового. Подобное случалось и раньше. Альбин тоже об этом знает. Как и сенаторы.

– Сенаторы предпочтут мне Альбина, как некогда предпочли Нигера. Оба они – выходцы из знатных семейств, патриции. А я – грубый вояка, который всего добился сам. Я не обладаю благородным происхождением, которое так любезно сенаторам. Мои естественные союзники в Риме – это всадники.

– Знаю. Но мы сейчас говорим не о Сенате, а о присвоении титула Бассиану, твоему сыну, нашему первенцу, – настаивала Юлия, заметив, что ее муж вместо одной причины приводит сразу несколько.

– Но почему же сейчас? – колебался Север. – Как подать это Альбину именно сейчас?

Обстановка заметно накалилась. Оба говорили громко. Правда, между ними не было никаких трений. Всего лишь спор, который ведут от чистого сердца. Это придавало Юлии сил.

– Ты победил, ты в одиночку одолел Юлиана и Нигера и заслуживаешь награды за эти великие труды. Смотри: Альбин договаривается с тобой, соглашается стать наследником, цезарем, а взамен обещает хранить верность тебе и не нападать, пока ты идешь на Рим против Юлиана и на Восток, чтобы покончить с угрозой в лице Нигера, который еще и вступил в союз с чужеземными царями. Разве не видишь? Нет, правда не видишь?

– Что я должен увидеть, женщина?

– Ты сделал всю грязную работу. Вопреки закону, перешел через Рубикон со своими легионами, чтобы убрать растленного Юлиана. Затем проявил чудеса хитрости, разоружив и распустив преторианскую гвардию, восставшую против Пертинакса. Ты переустраиваешь Рим и всю Италию – и ты же самолично идешь в бой против войск Нигера. Во имя Элагабала! Кто подвергал свою жизнь опасности, сражаясь при Иссе против Нигера? Ты или Альбин? Проклятый наместник Британии не сделал ничего, ты сделал все. Будет справедливо, если ты наградишь себя, сделав старшего сына цезарем, равным Альбину. Не разрывай с ним соглашения. Не бросай ему вызов. Бассиан еще ребенок. Он не угрожает Альбину прямо сейчас. У нас есть несколько лет, чтобы спокойно обсудить все с Альбином и укрепить ваш союз. Возможно, они станут править вместе. И это уже было: Марк Аврелий несколько лет делил власть с Луцием Вером, и успешно.

Юлия замолкла. Сказать еще что-нибудь означало утратить доверие супруга. Во второй раз. Этого она не могла себе позволить. Или сказанного достаточно, чтобы его убедить, или придется ждать другого случая.

– Ты права во всем, – признал Север, медленно выговаривая слова. Он снова устремил взгляд на жену и улыбнулся. – Вижу, ты об этом давно размышляешь. Так?

Она тоже улыбнулась:

– Так. Ты был занят, сокрушая врагов. Одна битва за другой. И поскольку ты не позволял мне сражаться, я принялась размышлять.

Север закинул голову и звонко расхохотался.

– Лучше было бы бросить тебя в бой. В обозе ты слишком много думаешь, – сказал он, отсмеявшись.

– Зато не докучаю тебе. Я боялась, что ты вновь перестанешь говорить со мной. На много месяцев.

Он вздохнул:

– Ты мне не докучаешь. То, что случилось несколько месяцев назад… мне совсем не хотелось этого делать и, уж конечно, не хочется повторять. Ты говоришь разумно, очень разумно. Думаешь, я не размышлял, не раз и не два, о том, что этот негодяй Альбин удобно устроился у себя в Британии, а мне, как ты говоришь, пришлось воевать с Юлианом, преторианцами и Нигером? Конечно размышлял. И приходил в ярость. Но я хочу защитить тебя и детей. Борьба с Альбином будет нелегкой. – Он не без труда проговорил последние слова: – Я не уверен, что сумею одержать победу.

Оба помолчали.

В тишине была слышна возня рабов, которые под руководством Каллидия убирали подносы с остатками еды и время от времени показывались на глаза императору и его супруге: не хотят ли те чего-нибудь? Но ни Север, ни Юлия не отдавали никаких распоряжений. Оба были поглощены другим.

– Так что же, ты объявишь Бассиана цезарем? – шепотом спросила она.

– Пока не знаю.

– Непонятно, почему мятеж Альбина кажется тебе неизбежным. Вспомни, о чем мы говорили. В прошлом случалось так, что цезарей было двое. И даже императоров…

Север поднял руку, прерывая ее речь:

– Клодий Альбин, любезная моя, – не Марк Аврелий. Он не отличается ни широтой взглядов, ни терпением. И кроме того, ты знаешь его жену… как ее там?

– Салинатрикс.

– Да, именно так. Ты говоришь со мной, и точно так же она станет говорить с ним. Что она скажет ему? Что он должен доверять мне, нам обоим? Ты сама не раз жаловалась, что она ненавидит тебя, потому что ты не римлянка.

Юлия ничего не ответила. Ее супруг был прав. Именно это Салинатрикс, скорее всего, скажет Альбину.

Она переменила тему разговора.

– Пойдем? – предложила она.

Север улыбнулся. После примирения в Нисибисе это слово в ее устах неизменно означало приглашение в постель. Он знал по опыту, что на ложе, между поцелуями, Юлия станет настаивать на титуле для Бассиана. В сущности, ему нравилось, что жена просит, умоляет, требует чего-то, когда они возлежат вместе. Тогда она становилась страстной, как никакая другая женщина: с ней не могли сравниться ни его первая жена, ни рабыни, ни восточные гетеры, которых он посещал когда-то.

– Да, действительно, пойдем…

Септимий встал и направился в спальню лаодикейского императорского дворца. Юлия последовала за ним.

Рабы во главе с Каллидием поспешили в атриум, чтобы убрать столы. Какое-то время Каллидий стоял и смотрел вслед императорской чете. У него была просьба к хозяевам, но рабу, даже атриенсию, много лет служившему семье, было очень нелегко улучить подходящую минуту для такого дела…

Среди колонн, окружавших внутренний двор, показался малыш Бассиан. Он прошел между рабами, не обратившись ни к одному. Те, не исключая и самого Каллидия, конечно же, не осмеливались заговорить с сыном императора и молча продолжили убираться в атриуме.

Бассиан пошел той же дорогой, что и его родители, – в императорскую спальню. Но затем остановился. Нет, он не может за ними подглядывать. Он покрутил головой. Рабы уносили блюда и подносы. Бассиан наморщил свой маленький лоб: сумеет ли мама уговорить отца?

– Потаскуха, мерзкая потаскуха! – горячо, с едва сдерживаемой яростью говорила Салинатрикс, не повышая голоса: так делает тот, кто намерен воплотить в жизнь свои угрозы. – Юлия не остановится, пока не получит все, пока не расправится со всеми. Ты должен пойти против Севера, разбить его в сражении и покончить с его сирийской шлюхой. Только так мы обретем мир, и двери римского храма Януса можно будет закрыть надолго. Мерзкая потаскуха! – повторила она. – Нужно убить ее, раздавить, как таракана, как презренную паучиху, которая не перестает ткать паутину лжи, чтобы заманить в нее всех нас. Тебе обещали, что ты станешь цезарем, наследником Севера, и вот плата за твою верность!

До Британии дошла новость о том, что Бассиан, восьмилетний первенец Севера, провозглашен цезарем наравне с Альбином. Последний тут же начал перебрасывать войска на юг. Несколько дней назад они с супругой выехали из Эборака к Британскому морю. В этот день они остановились в Дуролипонте, крепостце, охранявшей мост через узкую, но бурную реку.

Клодий Альбин смотрел на жену и внимательно слушал. Наконец он решил дополнить то, что она говорила уже в десятый раз, сведениями из послания Севера:

– Септимий объясняет, причем возвращается к этому не раз, что в Риме порой уживались вместе два цезаря и даже два императора.

Хотя Альбин уже привел в движение свои легионы, его одолевали сомнения. Он искал средства сохранить мир и союз с Севером.

– Думаешь, после этого Север позволит тебе делить власть с его семейством? – Салинатрикс почти что выплюнула эти слова. – Ты веришь тому, что говорится в его письме? Вчера он обещал тебе всю империю, сегодня – только половину. Что будет завтра? Четвертая часть? Или ты, как прежде, будешь управлять этим проклятым островом, где дождь не прекращается ни на миг? Мы сойдем здесь с ума, а эти двое, Север и Юлия, будут наслаждаться в Риме всей полнотой власти. Ты хочешь, чтобы так было всегда? Хочешь быть его прислужником?

– Ты хочешь, чтобы я начал войну.

– Я хочу, чтобы ты поступал со мной по справедливости. Со мной, с нашими детьми, со всем Римом. Неужели империя заслуживает низкородного правителя, на которого большинство patres conscripti будут смотреть высока? Сенаторы предпочли бы тебя, и ты это знаешь. У тебя в Риме куда больше сторонников, чем у Севера. Обопрись на них, используй свои связи в ренских легионах, вспомни о том, что испанский наместник Руф – твой старый знакомец. Ты сможешь собрать грозное войско в считаные месяцы. Север понимает только этот язык, и никакой другой.

– Женщина, Север чувствует себя сильным и могущественным. Он одержал немало побед. Этого у него не отнимешь.

– Да, он одержал немало побед, – подхватила Салинатрикс, – но его воины на грани истощения: поход на Рим, поход в Азию, поход в Месопотамию… Да, они будут истощены. И затем, чтобы привести паннонские и мезийские легионы из Сирии, ему придется пересечь всю империю. Усталые, измученные солдаты мало чего стоят в бою. Сколько еще войн они готовы выдержать, сражаясь за Севера и Юлию?

– Ты права, но… – Альбин засомневался – стоит ли это говорить? – но все же сказал, хотя и знал, что супруга разгневается еще сильнее: – Но ее, Юлию, солдаты провозгласили матерью лагерей.

– Эта колдунья обманывает людей, напускает на них морок. Кажется, она внушает безмерный страх даже тебе. Ты перестал быть тем Клодием, которого я знала, который не останавливался ни перед чем и ни перед кем. Проклятая чужеземная Цирцея, похоже, лишила тебя воли. Но я напомню тебе, кто ты такой, напомню, сколько сторонников у тебя в Сенате, покажу, что законный властелин Рима – ты, а не этот африканец со своей сирийской распутницей. Прошу тебя, ради Юпитера, Лучшего и Величайшего, напиши Руфу в Тарракон и Вирию Лупу в Германию. Вирий полностью распоряжается тамошними легионами. Прошу, начните готовить поход. Если они хотят войны, пусть будет война.

Клодий Альбин знал: хотя супруга временами выражается резко, ее слова всегда справедливы. Он также понимал, что Север не намерен делить власть ни с кем. Изначально его замысел казался удачным: подождать, пока Север не выйдет потрепанным из схватки с Юлианом и Нигером, а может быть, даже падет в бою. Север остался в живых, но, как не раз и не два указывала Салинатрикс, самые преданные ему воины – легионеры из Паннонии и Мезии – утомились после походов на Рим и на Восток. Они явно не придут в восторг, узнав, что вскоре начнется новая война. В отличие от них, те войска, на которые мог рассчитывать Альбин, выглядели куда более свежими: германские и испанские легионы, а также его собственные, британские, хотя их постоянно тревожили пикты, меаты и другие туземные племена. Если собрать все эти силы, можно, с большой вероятностью, одолеть Севера, и тогда Альбин заполучит все Римское государство. По правде говоря, он уже несколько месяцев ждал от Севера какого-нибудь повода, малейшего нарушения договора, чтобы восстать. И вот Север преподнес этот повод – любезно, на серебряном подносе: назначение цезарем малыша Бассиана, который отныне именовался Марком Аврелием Антонином.

– Хорошо, – бросил Клодий Альбин. – Да будет война.

Его жена наконец улыбнулась, поклонилась супругу и вышла из атриума старого дома в Дуролипонте, где они провели ночь. Проходя по коридорам, она шептала слова, почти неслышные для других, но в ее голове звучавшие громко:

– Будь тысячекратно проклята, Юлия. Ты пережила безумного Коммода и немощного Пертинакса, расправилась с Юлианом и Нигером, но в этот раз все будет иначе. В этот раз, Юлия, тебе предстоит сражаться не с мужчиной. Твое колдовство, твои чары не принесут тебе пользы. Женщина против женщины.