Север отказался делить империю с Песценнием Нигером.

Война разгорелась с новой силой.

Легионы Севера сняли осаду с Перинфа, где изнемогали люди Цилона, и отбросили когорты Нигера к Византию.

Последний, как выяснилось, был хорошо укреплен и выдержал приступ. Но Север не стал поступать с ним так же, как Нигер – с Перинфом. Чтобы не увязнуть в боях у стен города, он оставил там своего брата Гету и Цилона, доверив им ведение осады, а сам с большей частью мезийских и паннонских легионов устремился вглубь Азии. С ним были Алексиан, Лет, прочие легаты и, конечно же, Юлия, ни в коем случае не желавшая оставаться в тылу. А также ее сестра Меса и их дети.

Прежде чем Север успел расположиться близ Византия и приступить к осаде, Нигер покинул город, оставив там множество солдат, а кроме того, большие запасы оружия и продовольствия. Он направился на восток, зная, что Север будет его преследовать. Именно это и было нужно Нигеру.

В битвах при Кизике и Никее данубийские легионы одержали верх над противником. Север стал хозяином двух провинций, Вифинии и Азии. Воины еще дважды провозгласили его императором, вновь подтвердив, что они соединили свою судьбу с судьбой бывшего наместника Верхней Паннонии и всегда будут с ним, что бы ни случилось.

Север – возможно, руководствуясь суеверием – двинулся в Галатию, чтобы пройти хотя бы частично тем же путем, что и Александр Великий, полтысячи лет назад сражавшийся в этих краях с Дарием Третьим. Все знали, как глубоко чтит Север знаменитого македонца, – но, помимо этого, захват срединной части Анатолии позволил бы укрепить его власть в недавно занятых провинциях, так что никто из легатов не стал возражать. Да и легионеры чувствовали себя бодрее, шагая дорогой Александра.

Но затем настала зима.

Суровая зима. Эти малонаселенные области Малой Азии, гористые, удаленные от моря, славились сильными холодами. Север благоразумно укрылся в Анкире, как некогда Александр, и его солдаты неплохо провели зиму – в тепле и сытости, более или менее защищенные от ветра.

Снег шел почти ежедневно.

Неудивительно, что в эти тягостные, свинцово-серые дни жители Анкиры и легионеры часто видели, как Север заходит в храм, воздвигнутый в честь божественного Августа. Он проводил там многие часы, читая надписи – те же самые, что по велению Августа были нанесены на стены его мавзолея в Риме. На двух языках, латинском и греческом, перечислялись деяния первого римского императора, с подробным описанием каждого из них. Список казался бесконечным. Север начал с первой записи. Уставившись на выведенные краской строки, он принялся внимательно читать:

Rerum gestarum divi Augusti, quibus orbem terrarum Imperio populi Rom. subiecit, et impensarum, quas in rem publicam populumque Romanum fecit, incisarum in duabus aheneis pilis, quae sunt Romae positae, exemplar subiectum. Annos undeviginti natus exercitum privato consilio et privata impensa comparavi…

[Перечень деяний божественного Августа, посредством которых он подчинил весь земной круг власти римского народа, и денег, потраченных им на благо Римского государства и народа, как отлито на двух бронзовых колоннах, стоящих в Риме. В девятнадцать лет, по собственному побуждению и за свой счет, я набрал войско…]

Наконец он оторвался от стены, вышел из храма и побрел прочь, сутулясь – то ли от холода, как думали одни, то ли от забот, легших на его плечи после начала войны с Нигером, как считали другие. И только сам Север знал, что он согнулся под грузом сомнений. Поведает ли кто-нибудь вот так же о его собственных свершениях – если, конечно, ему удастся одолеть Нигера? Воздвигнут ли в его честь памятник, который станет напоминать будущим поколениям о том, что он сделал? Заслуживает ли он этого? Имеет ли право поступать так, как поступает сейчас? Ему казалось, что он прав во всем. Юлиан был презренным негодяем, втайне от всех захватившим власть. Альбин и Нигер смолчали, ничего не стали предпринимать, и только он один пошел прямо на Рим, избавил город и империю от узурпатора, восстановил честь и достоинство Пертинакса, устроив ему пышные государственные похороны и обожествив его. Только ему, Северу, удалось раз и навсегда покончить с продажными преторианцами, набрав новую гвардию. Он сделал всю грязную работу, и теперь Нигер хочет пожать плоды его трудов. Нет, никогда! Только через его труп…

Шли недели, и наконец зима подошла к концу. Все это время Песценний Нигер – что бы ни думал о нем Север – не сидел сложа руки: он строил укрепления на подступах к перевалам Тавра, горной цепи, которую Северу пришлось бы пересечь весной, чтобы спуститься к морю. Нигер тоже читал исторические хроники и знал, какую дорогу выбрал Александр; ему было известно, что в своих деяниях соперник стремится подражать великому македонцу. Север, думал он, непременно перевалит через этот хребет. А потому у каждого горного прохода были возведены частоколы, за которыми укрывались тысячи легионеров, готовые преградить путь войскам Севера.

Все бы хорошо, но Нигер не учел, что весной пойдут дожди, а снега на вершинах начнут таять. Бурные потоки воды, хлынувшие по склонам в долины и расселины, смели бо́льшую часть укреплений, над которыми люди Нигера трудились всю зиму.

Итак, Нигер ошибся в своих расчетах. Войско Севера перешло через горы и в апреле расположилось на побережье Исского залива. Мезийские и паннонские солдаты рвались в бой, желая вновь разбить восточные легионы. Прибыли гонцы из Египта: Сабин, посланный туда Севером, подтвердил, что расквартированные там римские войска отказались подчиняться Нигеру и перешли на сторону Севера. Можно было надеяться, что вскоре так же поступят и части, стоявшие в Палестине. Все благоприятствовало окончательной победе Севера над самым грозным из его соперников. И все же он тревожился. Алексиан, считавший, что прекрасно его знает, видел, что Септимий мрачен и подавлен. Что его угнетало? Близкое окончание борьбы с Нигером? Или скрытое противостояние с Юлией, длившееся уже несколько месяцев? Никто не знал.

Император созвал всех в свой преторий. Следовало решить, как они будут действовать в битве, которой предстояло развернуться на берегах Исского залива. В палатке толпились начальники: Валериан, Аннулин и Кандид из мезийских легионов; Лет из Паннонии; Алексиан, которому император также вверил легион; прочие начальники легионов, вспомогательных войск и конницы. Из приближенных Севера не хватало только Плавтиана, который оставался в Риме, его брата Геты и Фабия Цилона, все еще осаждавшего Византий: город упорно хранил верность Нигеру. Север также распорядился, чтобы на военном совете присутствовала его супруга Юлия. Здесь не было ничего личного: как и во время разговора в Виминации, оставшегося далеко позади, он не удостоил Юлию ни единым взглядом с тех пор, как она вошла в палатку. Север хотел, чтобы все видели: в семье императора царит единство. Несмотря на размолвку с Юлией, он понимал, что видимость семейного согласия очень важна в государственных и даже военных делах. Та не стала выдвигать условий или жаловаться: похоже, она разделяла это убеждение мужа, невзирая на их ссору.

Восседавший в курульном кресле Север обратился к свойственнику:

– Алексиан, расскажи всем о том, в каком положении мы оказались.

Сделав шаг вперед, тот показал на карте Исский залив. Водя по ней, он принялся перечислять военные части с местами их расположения:

– Да, сиятельный. Итак, Нигер привел из Сирии три легиона – Четвертый Скифский, Шестнадцатый Флавиев и Третий Галльский. Это основа его военной мощи, самые верные войска. К этому следует прибавить множество вексилляций из Двенадцатого Молниеносного, стоящего в Каппадокии, Третьего Киренаикского, расквартированного в Аравии, Шестого Железного и Десятого Охраняющего пролив, которые располагаются в Палестине. А также неизвестное нам количество вспомогательных частей из Антиохии, жители которой безраздельно преданы ему. Похоже, после измены египтян Нигер решил вознаградить антиохийцев за верность, пообещав сделать город столицей всего Востока вместо Александрии. После этого горожане стали толпами записываться в его войско. Эмилиан, самый опытный из его военачальников, наверняка посоветовал ему расположить на этой возвышенности несколько легионов, построенных в triplex acies. Это дает ему преимущество над нами, ведь мы в низине. Скорее всего, Нигер с Эмилианом поставят за легионами лучников, пращников и прочих воинов из вспомогательных частей, снабженных метательным оружием. Конники уже там, приблизительно в том месте, где, как мы считаем, стоит вражеский преторий. Мы надеемся, что до завтрашнего дня его местоположение не изменится. – Алексиан вздохнул, шумно втянув воздух. Теперь ему предстояло перечислить силы, которыми располагали они. Противник обладал явным численным превосходством, но ему не хотелось нагонять страх на присутствующих. – Наши легионы также построены в triplex acies. Всего их четыре: Десятый «Близнецы» и Четырнадцатый «Близнецы» из Паннонии, Седьмой Клавдиев и Первый Италийский из Мезии. Сверх того, у нас есть различные части из других данубийских легионов. Да, сил у нас меньше, но зато наши бойцы опытнее, к примеру, антиохийцев, недавно пополнивших вспомогательные войска Нигера. Новые легионы, не успевшие закалиться в боях – Первый, Второй и Третий Парфянские, – оставлены осаждать Византий. Здесь, с нами, только проверенные в боях воины. Мы должны использовать это преимущество, прикидывая ход предстоящего сражения. Я закончил, сиятельный.

Север кивнул. Алексиан отступил на шаг и смешался с прочими начальниками. Юлия с беспокойством за ним наблюдала. В глазах многих читался страх, но она ничего не сказала. Довольно уже того, что она, вопреки воле мужа, отправилась с ним в поход против Нигера. Брать слово в присутствии военачальников было бы величайшей дерзостью. Пусть ее супруг ободряет и воодушевляет своих подчиненных. Юлия полностью полагалась на него в военных делах, зная, что Септимий сможет зажечь души военачальников и дать разумные распоряжения, чтобы разгромить противника. Когда речь шла о больших государственных замыслах, он не всегда мыслил широко, но как военный стратег был просто великолепен.

Север глубоко вздохнул, поднялся, обошел стол, на котором лежала карта с обозначением расположения вражеских войск. Дойдя до курульного кресла, он не стал садиться, а вместо этого обратился к остальным, заговорив суровым, мужественным голосом:

– Да, нас меньше, но, как превосходно объяснил Алексиан, наши солдаты опытнее вражеских. Однако не стоит убаюкивать себя этим. Нигер готовился к этой битве все то время, пока наши воины топтались на перевалах Тавра, – пока дожди не смыли его укрепления. Его расположение выгоднее нашего: он занял верх плоскогорья. Нам придется отражать натиск врагов, которые ринутся сверху. Он знает это, знает и то, что все озабочены его преимуществами в численности войск и в их расположении. Давайте же извлечем пользу из ошибки, которую он допустил, и посмотрим, какие действия способны привести нас к победе. Если мы хотим одолеть его, надо вспомнить старое изречение: Audentis Fortuna iuvat.

Север внимательно вгляделся в лица своих начальников: те слушали его с предельным сосредоточением. Это подбодрило его. Он продолжил:

– Нигер допустил именно ту ошибку, которой я всемерно стараюсь избегать: стал чересчур самоуверен. Он убежден, что одержит верх. Нам надо биться упорно, чтобы пошатнуть уверенность, которую он вселил в своих воинов, пообещав им легкую победу. Он также знает, что боевой дух наших легионеров очень высок благодаря победам, одержанным над его войсками при Кизике, под Никеей и на перевалах Тавра. Три победы кряду! Да, мы уступаем противнику в числе, и наши войска расположены не так удачно. Но если мы проявим стойкость, как скоро, по-вашему, солдаты Нигера заподозрят, что битва при Иссе станет не первой их победой, а четвертым поражением с той поры, как мы вошли в Азию?

Он помолчал. Валериан, Кандид и прочие закивали. Итак, он на верном пути.

– Какими же будут действия, что приведут нас к победе, сиятельный? – спросил Лет.

– Да, так вот. – Север подошел к карте и склонился над ней, как ранее Алексиан. – Нигер расположился здесь, на невысоком плоскогорье. По краям имеются естественные препятствия, защищающие крылья его войска: слева море, справа густой лес, который сильно затрудняет передвижения. Назначаю тебя главным, – он указал на Валериана, – а тебя – его помощником. – Он направил палец на Лета. – Вы возьмете всех наших конников и обогнете лес. Это будет нелегко, да что там – очень тяжело. Но зато вы окажетесь в тылу у Нигера и ударите по врагу там, где он меньше всего ожидает. Его войско придет в смятение, а мы с новыми силами кинемся на него и займем плоскогорье. Ударив в двух местах, мы уничтожим противника. Таков мой замысел. Есть вопросы?

Никто не вымолвил ни слова, все были согласны. Север в очередной раз обвел их пристальным взглядом. Не проявляя особого воодушевления, военачальники тем не менее были удовлетворены предложением императора – оно показалось им довольно разумным. Неплохое средство, чтобы сломить сопротивление врага, который стоит на вершине плоскогорья, удобного для обороны и неудобного для нападения. Все по собственному опыту знали, что замысел не должен быть слишком хитроумным или сложным. Нужно что-нибудь простое и действенное, не дающее врагу управлять ходом боя. И конечно, все это должно подкрепляться дисциплиной и стойкостью в кровавом бою.

Начальники стали покидать палатку, по-военному прощаясь с императором.

– Алексиан и Лет, вы остаетесь, – сказал Север.

Оба остановились, подождали, пока остальные не выйдут из претория, и подошли к императору.

Юлия не двинулась с места.

Север направился к ней, устремив взгляд в другую сторону:

– Я собираюсь говорить только с Алексианом и Летом.

– Я тоже хотела бы поговорить с тобой наедине.

– Поговорим после сражения, – ответил Север, по-прежнему не удостаивая ее взглядом.

Юлия не шевельнулась.

– После сражения, – повторил император.

Она поджала губы, но ничего не сказала. Склонив голову, она покинула палатку, понимая: препираться с мужем сейчас не стоит. Одно дело – спорить с ним наедине, когда нет чужих ушей, и совсем другое – делать это в присутствии его ближайших соратников накануне решающей битвы. Это было бы настоящим безумием, а Юлия пока еще не лишилась ума. Она всего лишь напряженно думала и приходила к собственным выводам. Многим мужчинам это казалось дерзостью, даже безрассудством. И Септимию тоже? Или нет? Ей хотелось вволю поплакать, чтобы дать выход гневу, но на нее глядели военачальники и легионеры. Глядели, потому что она была красивой женщиной и супругой императора. Такое сочетание красоты и власти притягивало и вызывало восхищение. Юлия знала, что обязана вести себя с достоинством, демонстрируя уверенность, а не тщеславие, показывая силу и единство императорской семьи. Она гордо и величаво прошествовала между солдатами, которым всего через несколько часов предстояло биться под началом ее мужа за Рим – и за великий замысел, которого, что примечательно, никто не мог понять в полной мере.

Кроме нее.

Мужчины… такие сильные, такие простодушные. Такие отважные, такие бесхитростные.

Юлия вздохнула, идя прочь от палатки.

Там, внутри, Север совещался с Алексианом и Летом.

Император сразу же заговорил быстро, точно желал поскорее забыть о недавней размолвке с женой, когда та настаивала на беседе с глазу на глаз, а он твердо сказал: «После сражения».

– Лет, я отдал Валериану конницу, так как большая часть наших всадников числится в мезийских легионах, и Валериан уже начальствовал над ними там, на берегах Данубия. Но твоя задача, пожалуй, даже важнее.

– Важнее, сиятельный? – недоуменно переспросил Лет.

– Да, именно так. Валериану велено обойти лес и броситься на Нигера сзади, это ключ к успеху в предстоящем сражении. Ты же будешь следить за тем, чтобы Валериан не отступил – какие бы трудности вас ни ждали, каким бы тяжелым ни было продвижение в этих скалистых горах и густых лесах. Конница непременно должна преодолеть скалы и деревья и напасть на врага с тыла. Люди Валериана последуют за ним, поэтому он поставлен во главе конного отряда. Но если он дрогнет, сделай все, что угодно, лишь бы всадники не остановились.

– Все, что угодно?

Лет пытался проникнуть в истинный смысл этих слов.

– Меня не заботит, Лет, что ты станешь делать в этом лесу, и мне все равно, кто именно погибнет. Главное – чтобы конница ударила по войску Нигера с тыла. Ради Юпитера, ты меня понял? Мой приказ достаточно ясен?

– Да, сиятельный. Коннице следует пробраться через лес и внезапно ударить по солдатам Нигера… и не важно, кто падет.

Лет поднес кулак к груди. Север вздохнул.

– На этом все, – сказал он и махнул Лету правой рукой: «Можешь идти».

Тот попрощался по-военному и удалился. В палатке, кроме Севера, остался только Алексиан.

– Нам придется непросто, – заметил зять императора.

– Да, – согласился Север. – Поначалу я думал, что Нигер совершил ошибку, засев в Азии; мы побеждали его с легкостью. Он не оставил в тылу Перинф, хотя вполне мог, не двинулся в Мезию, чтобы судьбу империи решили сражения в провинциях, расположенных гораздо ближе к Риму. Теперь я думаю, что мы шли у него на поводу.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Алексиан на правах родственника опустил слово «сиятельный», но Север не обратил внимания. Хотя он сердился на Юлию, Алексиан принадлежал к его семейству, и Север доверял ему так же, как своему брату Гете.

– Начав отходить, Нигер вынудил нас наступать, – принялся объяснять Север, чувствуя облегчение: наконец-то можно поделиться своими сомнениями с доверенным человеком.

Раньше он поговорил бы с Юлией, но при их нынешнем отдалении ему не хотелось поверять жене свои самые мучительные тревоги. Беседа с Алексианом успокаивала его, даже притом что он рассказывал ему о грядущих опасностях, более того – о своих ошибочных расчетах.

– Да, мой друг, Нигер отошел в Сирию, где чувствует себя как дома. Он сражается в нескольких милях от Антиохии, где устроил свою ставку, и может без труда снабжать свое войско припасами. Стоит ему протянуть руку, и он получит все, что требуется. Антиохийцы горячо поддерживают его. А наше войско растянулось от Рима до этих мест. Кажется, будто мы одерживаем верх в войне, но завтрашнее сражение будет решающим. Что же имеем мы и что имеют они? Знаю, ты скажешь, что мы одержали несколько побед, они же терпят поражение за поражением. И что Египет перешел на нашу сторону именно благодаря этим победам и захваченным нами заложникам. Мы твердим это нашим центурионам и опционам, мы должны внушить эту мысль легионерам. Но мы оба, ты и я, знаем, что наше войско уступает числом вражескому. Нам пришлось разбросать части, стоявшие в Верхней Паннонии и Нижней Мезии, по всему Данубию, дабы защищать границы государства от маркоманов, германцев, роксоланов и прочих варварских племен, которые при малейшем признаке нашей слабости ринутся вглубь империи. Новосозданные легионы осаждают Византий. Итак, наши силы мало-помалу убывали. Возможно, отпадение Египта ослабит тыл Нигера – но не его передовые отряды, сосредоточенные здесь, у Исса. Нигеру удалось привести с собой все легионы, верные ему. К этому прибавилось множество воинов, набранных им в Антиохии и в близлежащих городах, жители которых ему преданы. Союз с Вологезом Пятым позволил ему отвести почти все войска с восточной границы. Мне представлялось, что мы действуем куда умнее и смелее Нигера, но сейчас я бы сказал только «смелее».

Он умолк. Алексиан не знал, что сказать, и в конце концов решил задать вопрос:

– Так ты не веришь в завтрашнюю победу?

– Я уже не знаю, во что верить. Мне кажется, я стал новым Пирром, эпирским царем, который не раз брал верх над римлянами. Но то были пирровы победы, не помогавшие выиграть войну. Вдруг наши победы при Кизике, Никее, на перевалах Тавра такого же свойства…

– Э-э… – Алексиан хотел поднять настроение императору. Если вождь не верит в успех своего войска, все потеряно еще до начала сражения. – Но ведь именно здесь, на этом плоскогорье, Александр Великий разбил Дария Третьего, – проговорил он обнадеживающим голосом.

– Да, знаю, как раз у Исского залива… Но вот в чем вопрос: кто завтра будет Александром, а кто Дарием?

Стоя на вершине плоскогорья, Нигер обозревал войско своего соперника. Повсюду виднелись дымы от костров.

– Нас больше, это заметно, – уверенно сказал стоявший рядом Эмилиан.

– Намного, намного больше. – Нигер расплылся в самодовольной улыбке. – Любопытно, понимает ли Септимий, как далеко он завел свое войско? Он добывает припасы с большим трудом, а солдаты, прошедшие через Паннонию, Мезию, Фракию и немалую часть Азии, сильно утомлены. Сознает ли он, что предыдущие ходы в этой игре – Перинф, Византий, Кизик, Никея, даже Тавр – совершались нами лишь для видимости? Что настоящая игра начнется и завершится завтра – и что она будет решающей? Что я бросаю кости, которые меня не подведут?

– Север, возможно, подумал об этом, сиятельный, но слишком поздно. Он не способен изменить то, что замыслил с самого начала. Все в руках богов.

Нигер вновь выпятил грудь.

– Нет, Эмилиан. Все в наших руках, – кичливо сказал он, рискуя задеть своим словами кого-нибудь на небесах. Правда, возможно, боги не следили за ним в эту минуту… или следили? Как бы то ни было, он продолжил: – Завтра мы раздавим его. После этого его жена и дети должны быть умерщвлены. Не должно остаться никого, кто мог бы наследовать Северу. Так же следует поступить и с остальными его родственниками: братом Гетой, зятем Алексианом, их женами, сыновьями и дочерями. Разгромив Севера при Иссе, мы двинемся к Византию и пошлем гонцов к Клодию Альбину, чтобы заключить с ним соглашение. Как и Север, мы предложим ему быть цезарем, но теперь уже при мне. Он согласится, как в прошлый раз. Кроме прочего, он знает, что у меня сейчас больше сторонников в Сенате, чем у Севера.

Эмилиан слушал его с обеспокоенным видом, не зная, уместно ли вставлять свои замечания. Наконец он решился:

– Брат Севера может отомстить, обрушив свой гнев на Мерулу и ее детей. Нам сообщили, что после начала осады Византия он держит их при себе. Если мы казним Юлию Домну и детей Севера, Гета может в ответ убить жену и детей сиятельного Нигера.

Нигер откашлялся и сплюнул.

– Да, может, – согласился он. – Но если к тому времени, когда придется договариваться с Альбином, у меня не будет жены и детей, мое предложение о назначении его цезарем прозвучит весомее, тебе не кажется? Я ведь всегда могу взять себе новую жену, которая родит мне сыновей.

Эмилиан помедлил, прежде чем ответить.

– Да, сиятельный. Вижу, что император все продумал, – восхищенно сказал легат.

– Так и есть. – Нигер повернулся и направился в преторий, но, сделав шаг, остановился и положил руку Эмилиану на плечо, не переставая говорить: – И не беспокойся о богах. Римские божества не станут вмешиваться. Это гражданская война. Они не знают, на чью сторону встать. Севера никто не поддержит.

Завесы, прикрывавшие вход в палатку, раздвинулись, и в нее быстрым шагом вошел опцион императорской гвардии.

– У меня послание для императора, – объявил он.

– От кого? – спросил Север, не вставая с курульного кресла; оно стояло возле жаровни, обогревавшей палатку в ночь накануне сражения.

Север пребывал наедине со своими тревогами. Алексиан ушел незадолго до этого.

– От супруги сиятельного.

Север вздохнул. Опцион протянул ему сложенный кусочек папируса и покинул палатку.

Император коснулся лба пальцами левой руки, держа в правой сложенный папирус, и сделал несколько глубоких вдохов. Он был раздражен тем, что жена вознамерилась снестись с ним в эти тяжелые, напряженные часы, и разгневался на нее больше прежнего. Все же он вооружился терпением и развернул клочок папируса на столе. Послание содержало всего несколько слов: «Non solus es. El-Gabal te adiuvabit». Он сложил папирус и решил было кинуть его на жаровню с горящими углями, но что-то его удержало: то ли привязанность к супруге, не исчезнувшая до конца, то ли почти суеверный страх, не дававший кинуть в огонь папирус с именем бога, пусть и сирийского, а не римского, то ли подспудное желание не оказаться завтра, во время боя, одному.

Легионы совершали перестроения.

Император велел построить передовые отряды в triplex acies, а вспомогательные части расположить сзади. Стоя на небольшом холмике в тылу своих войск, вместе с Алексианом, Север наблюдал за тем, как перемещаются тысячи легионеров, и за тем, как передвигаются вражеские отряды. Что-то было не так.

– В довершение всего, их первая шеренга шире нашей. Есть риск, что они обойдут нас с боков… – заговорил Алексиан, озвучивая опасения императора.

– И окружат, спустившись с краев плоскогорья, – закончил Север. – Знаю. Их войска также выстроены в triplex acies. В первой шеренге стоят три когорты из каждого легиона, так что передовой отряд состоит из двадцати одной когорты.

Теперь уже Алексиан закончил его мысль:

– А если мы выберем это же построение, то получим в первой шеренге лишь двенадцать когорт, так как у нас меньше легионов.

Император вздохнул:

– Придется выдвинуть вперед также когорты второй шеренги, иного выхода нет. В первой шеренге окажутся двадцать две когорты, вполне способные сражаться против двадцати одной вражеской. Но в запасе остается всего шестнадцать, а у Нигера – более сорока. Увы, я не вижу другого способа сделать так, чтобы противник не получил решающего перевеса в начале сражения.

Он посмотрел на Алексиана.

– Другого способа нет, сиятельный, – подтвердил муж Месы.

Север оглянулся и отдал приказ одному из трибунов гвардии:

– Пусть Аннулин и Кандид выдвинут когорты второй шеренги и поставят их в первый, чтобы ширина боевых порядков сравнялась.

Трибун поскакал во весь опор к легатам, которых назвал император.

– Мы не продержимся долго, – прибавил Север, понизив голос. – Все зависит от того, сумеют ли Валериан с Летом достаточно быстро обогнуть лес и ударить Нигеру в тыл.

Алексиан ничего не сказал, лишь кивнул. В горле у него пересохло. Впервые в жизни он ощутил страх. А что император? Чувствовал ли он то же самое? Алексиан искоса взглянул на Севера, молчаливого, неподвижного, глядевшего вперед. Император напоминал конное изваяние.

Наместник Сирии, самопровозглашенный император Востока, с улыбкой наблюдал за передвижениями вражеских легионов.

– Им придется взять часть запасных когорт, чтобы добиться такой же ширины боевого порядка, как у нас, – заметил Эмилиан.

– Так и есть, – подтвердил Нигер, по-прежнему широко улыбаясь. – Север продержится до полудня, не дольше. К концу дня мы разобьем его, вражеские воины побегут во все стороны, спасаясь от истребления. Сегодня будет великий день.

Валериан и Лет скакали во главе отряда из нескольких тысяч всадников по узкому, извилистому ущелью, тянувшемся вдоль леса. Они выехали еще до рассвета, чтобы враг, стоявший в горах, не заметил отряда и не проник в суть их замысла: обогнуть лес, а если он окажется более обширным, чем предполагалось, – пройти через него во что бы то ни стало. Всадники двигались уже в течение долгого времени. Валериан приказал перейти на шаг.

– Иначе к началу сражения лошади будут измотаны, – объяснил он.

Лету не слишком понравилось такое замедление, хотя Валериан, возможно, был прав. Но его тут же стали мучить сомнения, вонзившиеся в разум, как кинжал в сердце человека, ставшего жертвой предательства: вдруг Нигер подкупил Валериана и тот теперь оттягивает миг вступления конницы в бой?

– Предлагаю все же вернуться к рыси, – сказал Лет через некоторое время, пристально глядя на Валериана. – Наша вылазка, похоже, займет больше времени, чем мы думали, а опоздать мы не можем. Солнце стоит уже высоко, сражение скоро начнется.

Валериан бросил на него суровый взгляд. Он не привык к тому, чтобы его распоряжения оспаривались. Затем он поднял глаза к небу: солнце действительно ярко сияло.

– Хорошо, – согласился он.

Успокоенный Лет вздохнул и пришпорил коня, переходя на рысь.

– Не понимаю одного: куда Север дел свою конницу, – сказал Эмилиан.

– Да, я тоже заметил ее отсутствие, – откликнулся Нигер. – Возможно, сознавая наше численное превосходство, он велел всадникам спешиться и влиться в передовые отряды. Или же кони стоят глубоко в тылу и поэтому не видны нам.

– Да, конечно, сиятельный, – согласился Эмилиан, однако его голос звучал не слишком уверенно.

Картина ему не нравилась, но император выглядел таким спокойным, таким убежденным в своей победе… Эмилиан не стал делиться с ним своими опасениями, к тому же довольно смутными. Возможно, император прав и он, Эмилиан, видит угрозу там, где ее нет? Очевидным было только одно: войска Нигера превосходят противника числом и лучше расположены. Северу не удастся переломить естественный ход сражения.

– Всем передовым когортам построиться черепахой, – велел Север.

– Да, сиятельный, – отозвался Алексиан и тут же направился к своим трибунам, чтобы они передали приказ нижестоящим начальникам.

Вскоре тибицины и букцинаторы поднесут к губам свои флейты и трубы и все легионеры в передовых частях поймут, что нужно делать.

Более десяти тысяч легионеров, стоявшие плечом к плечу, – безупречная военная машина – подняли щиты, превратившись в громадную черепаху, защищенную прочным панцирем. Сто тридцать два подразделения двинулись вперед, чтобы взойти по склону плоскогорья, на вершине которого их поджидал враг.

– Вперед! – приказал Нигер.

На этот раз на призыв откликнулись начальники, подчинявшиеся наместнику Сирии, и его букцинаторы. В небо над его войском взмыли тысячи камней из пращей, копья и пилумы вспомогательных частей, стоявших позади легионов. Солдаты двинулись на вражеские когорты, поднимавшиеся по склону холма.

– А-а-а-а!

Послышались сотни криков: внутри ста тридцати двух центурий, построившихся черепахой и начавших взбираться по склону, возникло смятение. На них обрушился безжалостный град из метательных снарядов, не щадивший никого. Казалось, этому не будет конца.

– Клянусь Юпитером, они убийственны, просто убийственны! – воскликнул один из начальников, имея в виду копья и дротики, беспрестанно сыпавшиеся на его легионеров.

Стрелы, летевшие со всех сторон, пробивали щиты и ранили солдат, обильно истекавших кровью. Почти все раненые бросили свои щиты. В панцире «черепахи» зияло все больше прорех, через которые залетали все новые и новые метательные снаряды.

– Сохранять строй!

– Поднять щиты!

Центурионы выкрикивали приказы в безнадежной попытке добиться того, чтобы легионеры продолжали наступать, прикрываясь щитами. Но, несмотря на их усилия, строй все чаще ломался под градом копий и стрел.

– Пусть наши лучники тоже начнут стрельбу, во имя Юпитера! – распорядился Север. – Немедленно!

Алексиан тут же передал новые указания императора, и вскоре стоявшие на холме увидели, как лучники отвечают на град вражеских метательных снарядов несколькими залпами стрел.

– Это поможет нашим легионерам выйти на плоскогорье, – заметил Алексиан.

Север, однако, не сказал ни слова. Его зять был прав, но становилось все яснее, что для лучников и пращников Нигера было выбрано очень выгодное место – на возвышенности, откуда снаряды неслись по более длинной, чем обычно, дуге. Это придавало смертоносным дротикам и стрелам дополнительную силу, и, несмотря на построение черепахой, многие легионеры из паннонских и мезийских когорт уже пали замертво. Пожалуй, выбор Нигером правильного места сыграл еще более важную роль, чем предполагалось изначально. Мечты Севера о покорении всей империи, казалось, были готовы рассыпаться в прах.

– Что слышно о всадниках Валериана и Лета? – осведомился он.

Алексиан посмотрел на высокопоставленных трибунов, также слышавших вопрос императора. Все покачали головой: «Ничего».

– Пока ничего, сиятельный, – вздохнул Алексиан.

Меса подошла к сестре, которая невозмутимо стояла, глядя на поле боя. Она хотела было спросить: «Что-нибудь видно?» – но потом поняла, что Юлия стоит с закрытыми глазами и шевелит губами, будто читает молитву. Меса отступила на пару шагов, чтобы не мешать сестре, и посмотрела на палатку, где были дети. Ее дочери и сыновья Юлии играли под присмотром рабов. Поворачиваясь к палатке, она заметила, что небо на западе стало темно-синим, словно с той стороны приближалась буря, словно вскоре должен был наступить конец света. Ей не раз приходилось переживать страшную непогоду, но это зрелище вместе с напряжением, вызванным битвой, привело ее в полное расстройство. Придя в смятение, она вновь приблизилась к Юлии, шептавшей беззвучное молитвословие. Меса расплакалась. На западе буря, на востоке сражение, в котором решается все… а здесь Юлия, обращающаяся неизвестно к кому… Было понятно, что скоро придет беда.

Всадники двигались по лесу. Позади остался тихий ручей, протекавший вдоль берега моря, – они легко перешли его вброд. В ту минуту ни Валериан, ни Лет не обратили особого внимания на этот водный поток. Мысли их были заняты другим: лес оказался намного обширнее, чем они ожидали. В конце концов Валериан решил повернуть на юг и преодолеть последний, как казалось, участок леса: за ним должны были располагаться замыкающие части врага. Но при этом он распорядился ехать медленно, чтобы кони не устали от продвижения по густому лесу.

Лету опять не понравилось, как ведет себя Валериан. В глубине души он был убежден: при более быстрой езде они бы скорее выбрались из зарослей, и не было бы нужды углубляться в чащу леса. Теперь же время поджимало, и главным препятствием был густой, плотный подлесок. Они почти не продвигались вперед: всадники постоянно натыкались на ветви и сучья, многие из-за своей невнимательности уже валялись на земле.

– Клянусь Геркулесом, мы должны спешиться и повести лошадей в поводу! – воскликнул Валериан.

Не ожидая ответа от своего ближайшего помощника, он спрыгнул с коня, взял в руку поводья и продолжил путь через заросли. Лет почти бессознательно последовал его примеру. Да, ветви сильно замедляли продвижение. Приказ выглядел разумным. Но это означало, что они настигнут замыкающий отряд врага еще позже. Лет снова засомневался в верности Валериана.

Север и Алексиан пристально наблюдали за ходом сражения. От конницы по-прежнему не было вестей. В центуриях, вступивших с бой с передовым отрядом противника, осталась едва ли половина солдат: остальные были выбиты градом копий, дротиков и стрел. На вершине плоскогорья завязалась ожесточенная схватка.

– Наши люди истощены, многие ранены, – сказал Алексиан. – Надо брать когорты из запаса.

Север смотрел на происходящее с суровым лицом. Все вышло хуже, чем ожидалось. Алексиан был прав, но в этом случае они оставались без запасных войск. А у Нигера имелись вторая и третья шеренги, которые еще не вступили в бой. Но ничего другого не оставалось – только держаться, в надежде, что Валериан и Лет обогнут этот адский лес.

– Бери, – сказал Север, очень тихо – но все же сказал.

Солдаты второй – и последней – шеренги стали меняться местами с теми, кто бился на передовой. Север поставил на кон все, что у него имелось. Сперва это возымело желаемое действие, и его части потеснили противника, но затем Нигер бросил в бой свою вторую шеренгу. Силы вновь стали равны, но Север знал: у него не осталось солдат для замены. Все зависело от конницы, о которой ничего не было слышно.

Император вздохнул, слез с коня и пошел на другой край вершины холма. Напряжение было невыносимым. Неужели он ошибся и его замысел был неверным с самого начала? Может, стоило собрать для этой битвы побольше войск?

– Надо было довести до конца осаду Византия, взять с собой все легионы, которые у нас есть, и двинуться на Нигера в следующем году, – громко сказал он, останавливаясь и вновь направляя взгляд в сторону поля боя.

Не сказав в ответ ни слова, Алексиан спешился и, вытянувшись, стал слушать императора.

– Вот как следовало поступить, – продолжил Север. – Теперь мне все ясно. Только теперь. О боги, что за промах!

Алексиан молчал. Судя по тому, как разворачивались события, Север, пожалуй, был прав. Но, как и многое в жизни, все это стало понятно лишь с течением времени, после прихода неожиданных трудностей. А до начала сражения замысел выглядел очень соблазнительным: расправиться с Нигером, пока он не получил подкрепления из Парфии…

– Если бы мы бездействовали весь этот год, сиятельный, войско Нигера усилилось бы за счет парфянских воинов, посланных Вологезом Пятым.

Алексиан хотел показать, что замысел императора, даже если он оказался неудачным, выглядел вполне разумным и его ни в коем случае нельзя считать ошибкой.

– Возможно… – протянул Север, не отрывая взгляда от плоскогорья, где кипел бой. – Но так или иначе, сейчас мы терпим поражение на этой забытой богами равнине.

Стало ясно: случилась беда. Нигер отважился ввести в действие когорты третьей шеренги, совсем свежие, бросив их против вражеских частей второй шеренги. Новые легионеры отвоевали часть плоскогорья, ранее занятую войсками Севера, и заставили противника в беспорядке отступить. Дело шло к полному поражению паннонских и мезийских легионов. Центурионам с трудом удавалось держать строй, предотвращая бегство солдат, за которым последовали бы разгром и истребление. Север беспомощно взирал на поле боя.

– Выдвинуть вспомогательных в первую шеренгу, – велел он. Его приказ тут же передали в войска.

И Алексиан, и Север знали, что вспомогательные части не могли стать сколь-нибудь серьезным заслоном для наступавших когорт Нигера, составленных из опытных воинов. Но, возможно, их прибытие позволит паннонским и мезийским легионам перестроиться, упорядоченно отступить и ждать новых приказов – о возобновлении натиска или об окончательном отходе.

Север повернулся к мужу Месы:

– Алексиан, пошли гонца в наш главный лагерь. Пусть Юлия, твоя жена и дети немедленно направятся в Византий, под защиту легионов Геты и Цилона.

Побледневший Алексиан только теперь осознал, сколь беспримерным оказалось бедствие. Он подошел к одному из трибунов и заговорил с ним шепотом. Тот кивнул, отошел и тут же вернулся с папирусом, чернилами и палочкой для письма. Алексиан торопливо принялся за дело и вскоре вручил трибуну сложенный клочок папируса – письмо для Юлии и Месы. Никто, кроме них, не должен был узнать, как мрачно император смотрит на исход битвы; письменное послание позволяло сохранить тайну. Если бы легионеры узнали, что император отсылает жену и детей в Византий, это нанесло бы роковой удар по их боевому духу, и без того невысокому. Теперь готовиться к бегству следовало самому Северу и его приближенным; императору предстояло принять решение о том, куда они направятся. Как это ужасно, подумал Алексиан: ход войны поменялся всего за день!

Песценний Нигер потребовал себе вина. Рабы принесли стол, расставили на нем золотые и серебряные кубки и отправились за лучшим вином, какое можно было найти в лагере. Эмилиан счел празднование несколько преждевременным, хотя солдаты Севера, несомненно, не выдерживали натиска, а кое-где открыто отступали. Пока что они держали строй, и это не давало противнику расправиться с ними. Но конец, казалось, был уже предопределен.

Невольники принесли кувшин и наполнили два кубка.

– Выпей со мной, – велел император, глядя на своего помощника.

Повинуясь приказу, Эмилиан взял второй кубок и поднял его, глядя на сиятельного Песценния Нигера.

– За Гая Песценния Нигера, императора и августа! – провозгласил он и поднес чашу к губам.

Сиятельный поправил его:

– Ты забыл слово «законного».

Нигер хотел сказать, что только он является императором по праву. Это слово – Justus – уже можно было видеть на множестве монет с его изображением.

– За Гая Песценния Нигера, законного императора и августа! – объявил Эмилиан.

Оба выпили. Император вновь перевел разговор на военные дела.

– Они отходят, – сказал он и протянул руку с кубком в сторону раба: «Налей».

Ранее он приказал вспомогательным войскам, а также когортам, отдыхавшим уже довольно продолжительное время, заменить когорты третьей шеренги и дать отпор вспомогательным частям Севера. Солдаты, пришедшие с берегов Данубия, стали понемногу отступать. Видя все это, Эмилиан наконец принялся мечтать о славном будущем. Какую должность он получит, если Нигер станет единственным императором? Может быть, префект претория? Нигер, конечно же, наберет себе новую гвардию.

Сам Нигер между тем сделал несколько шагов вперед, чтобы следить за ходом сражения, который полностью отвечал его интересам. Сделав еще один большой глоток, он улыбнулся и тихо пробормотал несколько слов, полных жажды мести и презрения:

– Север, ты не захотел разделить со мной высшую власть, так? Что ж, раздели печальную судьбу своих легионеров.

Нигер ни разу, ни на миг не задумался о том, чем все это может обернуться для Мерулы и его сыновей. Его первостепенной заботой было другое.

– Что это за звук? – негромко спросил Валериан и поднял руку, останавливая свой отряд.

То, что они услышали, походило на шумное, частое бормотание.

– Журчание воды, – сказал Лет.

Валериан опустил руку, и всадники продолжили медленно двигаться по густому лесу, натягивая поводья своих лошадей. Вскоре деревья расступились, и они оказались на берегу бурной реки. Не очень широкой – но никто не знал, какова ее глубина, а течение было сильным. Те же горные потоки, которые помогли Северу и его людям несколько недель назад, смыв укрепления Нигера на перевалах Тавра, теперь, казалось, заключили союз с наместником Сирии, став преградой для конницы.

– Но… откуда столько воды? – недоуменно спросил Валериан.

– Это ручей, который мы перешли вброд, вступая в лес, – объяснил Лет уверенным и в то же время недовольным голосом. – Несколькими милями выше по течению он был узким, спокойным, неглубоким, и мы пересекли его без труда. Здесь же он яростно пробивает себе дорогу между скал. Я не думал, что мы вновь выйдем к нему и, тем более, что он окажется таким бурным. Перейти его в этом месте будет нелегко.

– Мы не сможем его перейти, – отрезал Валериан.

Он был прав. Последняя надежда Севера на перелом хода битвы, похоже, растворилась в этом белопенном потоке, остервенело прорезавшем скалы: препятствие столь же неожиданное, сколь и непреодолимое.

Юлия прочитала послание, привезенное всадником с поля боя. Тот выглядел встревоженным, так как уже знал, что дела идут не лучшим образом. Императрица поняла все по его лицу, но тем не менее внимательно просмотрела записку.

– Что там? Известно ли, как разворачивается сражение? – спросила Меса, увидев, что взгляд сестры стал суровым и напряженным. – Как Алексиан? И Север?

– Они говорят, что наши отступают. Кажется, это написано рукой Алексиана, но тебе лучше знать.

Юлия протянула ей папирус. Меса быстро пробежала глазами его содержимое.

– Да, так всегда пишет Алексиан, – подтвердила она. – Во всяком случае, с ними все хорошо. Они живы, – добавила она, желая сказать хоть что-нибудь ободряющее, обрадовать сестру, несмотря на надвигавшуюся беду. – Но он хочет, чтобы мы укрылись в Византии, который защищают Гета и Цилон. Видимо, сражение приняло несчастливый оборот.

– Несчастливый оборот, – повторила Юлия, глядя в землю и о чем-то размышляя. Затем вскинула голову и обратилась к сестре: – Бери детей и уезжай с гонцами в Византий.

– А ты? – озадаченно спросила Меса.

– Я остаюсь.

Поглощенные разговором, женщины не заметили, что небо потемнело еще сильнее. Поднялся ветер, с востока приближалась буря, край которой почти подобрался к ним. Яростные порывы, бурое, почти черное небо – все это находило глубокий отклик в душе Юлии: она бессознательно чувствовала, что погода непременно должна резко перемениться.

Юлия повернулась к Каллидию: увидев, что прибыл гонец, тот подошел к хозяйке – на случай, если та прочтет послание и захочет отдать какое-либо распоряжение. Его ценили именно за то, что он умел предупреждать желания хозяев.

– Приготовь повозку, и пусть дети немедля сядут в нее, – распорядилась императрица.

Каллидий развернулся, чтобы выполнить повеление, но тут раздался другой голос.

– Нет, раб, не уходи! – воскликнула Меса.

Атриенсий остановился, не зная, как быть. Меса была всего лишь сестрой хозяйки и не могла ему приказывать, но он понимал, что женщины действуют сообща.

– Если ты остаешься, то я тоже. И дети. Все мы остаемся, – заявила она, глядя на сестру в упор.

Меса решила, что добавить «и дети» будет нелишним. Тогда – она была уверена – Юлия образумится и подчинится воле императора. Хотя бы ради малышей.

Но этого не случилось.

Проведя бок о бок с сестрой много лет, Меса не изучила как следует ее нрав и не обратила внимание на то, что честолюбивые помыслы, которые множились день ото дня, изменили Юлию.

– Ну что ж, – отозвалась та с поразительным спокойствием. – Мы остаемся все вместе.

Меса лишилась дара речи.

С неба посыпались первые капли.

Юлия подняла голову: грозовые тучи были прямо над ними. Вскоре хлынет ливень, поняла она. Как это отразится на битве? Выиграет ли от непогоды та или иная сторона?

– Как бы то ни было, – продолжила она, повысив голос, чтобы перекрыть раскаты грома, – даже если мы остаемся, вовсе не стоит мокнуть под дождем. Ради Элагабала, пойдем в палатки вместе с детьми!

Сестры, а вслед за ними и Каллидий, устремились к полотняным укрытиям, чтобы защититься от ветра и ливня.

Для рабов палаток не ставили – во время похода они ночевали под открытым небом. Но Каллидий, пользуясь всеобщим замешательством, схватил Луцию за руку и отвел ее в императорскую повозку.

– Здесь нас не побеспокоят, – сказал он. – Обе хозяйки и дети укрылись в палатках. Они ничего не заметят.

– А если нас увидят легионеры? – встревожилась Луция, боявшаяся, что ее обнаружат и накажут, ведь она села в императорскую повозку без разрешения государыни или ее сестры.

– Солдаты тоже ищут, где бы спрятаться от дождя. И потом, раб должен делать все, чтобы не болеть и не подвергать себя ненужной опасности. Неразумно стоять и ничего не делать, когда пришла гроза. Кроме того, всегда можно сказать, что мы готовим повозку для наших хозяек и их детей, – вдруг они распорядятся об отъезде? Похоже, мы терпим поражение.

Послышался гром. Сквозь полотняный верх повозки было видно, как сверкают первые молнии.

– Что же будет? – спросила Луция.

– Рано или поздно выглянет солнце, – улыбнулся Каллидий.

– Я о сражении.

– Не знаю, – помрачнев, ответил он.

– Если хозяев убьют, что ждет нас?

– Мы станем рабами победителей. Хозяевам есть что терять, а нам почти нечего. Но вряд ли новые хозяева будут обращаться с нами так же хорошо. Давай же молить богов о победе нашего господина.

Не сказав ни слова, Луция обратилась к новому богу, о котором узнала в Паннонии, – к некоему Христу. Она уверовала в него лишь недавно и пока не смела признаться в этом Каллидию. Христиане пользовались дурной славой. Почему – она не понимала.

В двух милях от этого места дела Септимия Севера шли скверно, очень скверно: легионы Нигера неумолимо наступали, конницу Валериана и Лета задержал бурный поток, а теперь в довершение всего разразилась гроза.