Рабыни совлекали с нее траурное одеяние. Юлия, новая римская императрица, сопровождала своего мужа на государственных похоронах Пертинакса, во время которых тот был обожествлен. Зрелище было впечатляющим: огромный помост Форума с колоннами из слоновой кости и золота по краям, а в центре – большое восковое изваяние Пертинакса, уже почти причисленного к лику божеств. Участники роскошного шествия несли по улицам города разнообразные символы провинций империи и римских учреждений, за ними следовали легионеры и конники, а далее – римляне, несшие изображения знаменитых людей со всех концов света.

Юлия наблюдала за тем, как ее муж поднимается на широченный помост и произносит долгожданную речь, восхваляя благородство несчастного Пертинакса. Сенаторы, в свою очередь, принялись славословить Севера – то ли потому, что покойный, отличавшийся доблестью и достоинством, заслужил такую речь, то ли потому, что все стремились поскорее заручиться расположением нового властителя Рима. Наконец жрецы и несколько сенаторов, среди которых Юлия увидела Диона Кассия, спустились с помоста с восковым изваянием и вручили его членам сословия всадников, чтобы те отнесли статую на Марсово поле.

На нем был сооружен погребальный костер в виде трехъярусной башни, украшенной слоновой костью и золотом, а также несколькими статуями, а на самой ее вершине [была помещена] позолоченная колесница, на которой обычно ездил Пертинакс. В эту башню были сложены погребальные приношения и помещены носилки, и после этого Север и родственники Пертинакса поцеловали его изображение. Император взошел на возвышение, а мы, члены Сената, за исключением магистратов, заняли места на помосте, чтобы в безопасности и без помех наблюдать церемонию. Магистраты и представители всаднического сословия, в одеждах, соответствующих их званию, а также конные и пешие отряды прошествовали вокруг костра, выполнив соответственно гражданские и воинские ритуалы, после чего консулы наконец поднесли огонь к башне, и, как только они это сделали, из нее вылетел орел. Так Пертинакс сделался бессмертным.

Так завершились похороны Пертинакса.

Переодевшись, Юлия вышла из новых покоев, отведенных ей в императорском дворце, и, окруженная солдатами, пошла по комнатам и залам, пока не добралась до большого атриума с внутренним садом. Там Север собирался поужинать со своими ближайшими соратниками. С ней были воины, прибывшие с Севером из Паннонии и образовавшие новую императорскую гвардию. Все они были безраздельно преданы императору и его семье. Каждому из них Север дал только тысячу сестерциев – намного меньше суммы в двадцать пять тысяч, которую некогда пообещал гвардейцам свергнутый Юлиан. «Старые» преторианцы сочли бы предложение Севера смехотворным, но для паннонских легионеров тысяча сестерциев была целым состоянием. Так Север удовлетворил гвардейцев и сберег деньги для набора новых солдат и для раздачи конгиария народу. Истратив деньги, которых раньше хватало лишь для содержания развращенных подачками преторианцев, муж Юлии умудрился осчастливить гвардию, набрать новые когорты и ублажить народ, недовольный присутствием в городе военных.

Юлия вошла в атриум.

Все взгляды обратились к ней. Она была прекрасна, как всегда, но причесана по-новому: крупные пряди, зачесанные вперед, поднимались от затылка до макушки. Север уже не был прежним Севером, и ей тоже хотелось показать, что она – уже не просто супруга наместника. Если, конечно, она хоть мгновение была просто супругой наместника.

– Вот новая римская августа, – сказал Север.

Встав, он взял жену за руку и отвел к ложу, стоявшему на почетном месте, справа от его собственного. Север добился от сенаторов титула августы для своей супруги, ясно давая понять, что его семья намерена удерживать власть тем или иным способом, хоть ее и пришлось разделить с Клодием Альбином, который стал цезарем и наследником.

Оба возлегли на свои ложа. Рабы принялись разливать вино. Юлия пробежалась глазами по атриуму. Вот Алексиан, весело отпивающий вино; вот Юлий Лет, воинственный и суровый, ожидающий, когда император заговорит; вот Фабий Цилон, недавно прибывший из Паннонии, чтобы получить указания от Севера. Цилон поднял руку, приветствуя ее, когда их взгляды встретились. Слева от ее супруга возлежал Плавтиан – он лучился счастьем и оглядывал колонны атриума так, словно прикидывал, во сколько ему обойдется такой же дворец.

Посмотрев на него, Юлия мгновенно посерьезнела.

Ее муж назначил Плавтиана префектом претория, наделив огромной властью. Довольствуется ли этим Плавтиан? Должность была предметом вожделения многих, и Юлия предпочла бы, чтобы ее занял Алексиан или, в общем, кто угодно другой. Но Север не стал с ней советоваться – возможно, потому, что предвидел возражения. И действительно, взаимная неприязнь Юлии и Плавтиана никуда не делась, хотя и смягчилась после этой оглушительной победы, когда оба оказались близ средоточия власти.

Разговор, начатый императором, вскоре уже вращался вокруг того, кто вызывал всеобщее беспокойство, – Песценния Нигера. К этому времени на столах стояли красивые подносы с едой: свинина и оленина в сочных, жирных, но очень вкусных соусах, а также блюда из рыбы, которых Юлия никогда раньше не видела и не пробовала. Объедение! Ей, наследнице царей, пришлось признать, что императорская кухня – это что-то невиданное.

– Цилон! – обратился Север к своему трибуну.

– Да, сиятельный, – отозвался тот, кладя обратно на поднос кусок мяса.

– Хочу, чтобы ты отправился на Восток с одним из новонабранных легионов.

– Да, сиятельный.

– Как идет набор войск? – осведомилась Юлия, кое-что знавшая об этом, но лишь в общих чертах.

Она была очень занята, усердно изучая государственный погребальный обряд, требовавший ее участия, и устраиваясь в императорском дворце вместе с Бассианом и Гетой. Тем не менее она принимала близко к сердцу судьбу новых частей. Они могла сыграть решающую роль в предстоявшем… как бы это сказать? Поединке. Слово «война» казалось ей низменным.

– Прекрасно. У нас есть три новых легиона, – ответил ее супруг.

Юлия кивнула. Уже давно Рим не прибегал к набору новых войск. Теперь ей стало ясно, что столкновение с Нигером может оказаться куда более жестоким, чем ожидалось.

– Один из них, Цилон, ты возьмешь с собой, – продолжил Север, обводя взглядом собравшихся: как они отнесутся к его замыслам? – Второй…

– Не стоит ли избавиться от лишних ушей? – прервал его Плавтиан и косо посмотрел на раба, поставившего перед ним поднос с морскими ежами.

Север поглядел на него, но ничего не сказал.

Плавтиан, усердно жевавший, долго не понимал, почему император молчит. Наконец до него дошло.

– Думаю, лучше поговорить об этом без свидетелей… сиятельный.

Септимий улыбнулся. Плавтиану требовалось совершать немалое усилие, чтобы добавлять титул, обращаясь к нему. Впрочем, какая разница? Ведь Плавтиан – верный сподвижник. Однако следовало дать пример остальным. Все, включая самых доверенных людей, должны обращаться к нему в соответствии с его императорским достоинством. Разговор наедине – другое дело, но здесь, в присутствии легатов и трибунов, следовало соблюдать церемониал.

– Звучит здраво, – согласился Север. – Но если Нигер узнает, что его ждет… скорее всего… будет даже лучше. – И он продолжил, глядя на всех собравшихся: – Цилон отправится на Восток с одним из новых легионов. Еще один легион мы пошлем в Африку. Я пока не решил, кто будет его начальником. Он необходим, чтобы не прерывались поставки зерна из Египта. Это очень важно, ведь Египет пока что поддерживает Нигера. Думаю, это первостепенная задача… Да, и следует задержать жену и детей Нигера.

Все кивнули.

Указания выглядели разумными.

Ужин продолжился. Вино рассеяло беспокойство, овладевшее гостями, когда речь зашла о грядущих столкновениях в Азии.

Цилон удалился первым, словно жаждал поскорее приступить к выполнению своей задачи и стать первым, кто сразится с Нигером. Затем ушел Лет, вскоре после него – Алексиан. Меса не пришла, сославшись на нездоровье, так что у ее супруга был хороший предлог пораньше покинуть празднество.

– Передай моей сестре пожелание поскорее выздороветь, – сказала Юлия.

Она знала, что Меса не больна, просто у нее настали женские дни.

– Конечно… сиятельная, – ответил Алексиан, улыбнулся и вышел из атриума.

Наконец все разошлись, кроме Плавтиана, явно не желавшего покидать императорский дворец. Как префект претория, он мог заночевать здесь, но из-за неотложных дел, ждавших его в казармах, все же встал с ложа и с большой неохотой попрощался с хозяевами.

Север и Юлия остались одни. Рабы под умелым руководством Каллидия убирали со столов подносы и кубки с вином и водой.

– Я не собираюсь сидеть в Риме, – сказала Юлия.

Несмотря на холодный тон супруги, Север не удержался от улыбки:

– Почему ты думаешь, что я попрошу тебя остаться в Риме?

– С некоторого времени ты избегаешь смотреть мне в глаза. А это случается, только когда ты хочешь сказать мне что-то неприятное.

Он кивнул, про себя решив быть осмотрительнее:

– Согласен. Я попрошу тебя не уезжать из Рима. – Понимая, что жена обрушит на него шквал доводов в пользу своего отъезда, он воздел обе руки, и Юлия смолчала. – Знаю, что́ ты мне скажешь; знаю, что ты будешь настаивать, говорить, что вдвоем мы сильнее; знаю, что ты боишься вновь стать заложницей, но Рим, в котором ты останешься, – совсем не тот, в котором ты пребывала при Коммоде. Преторианская гвардия полностью обновлена. Теперь уже мои люди обходят дозором улицы города. Во главе их стоит Плавтиан. Ты будешь в безопасности, и… Рим – твое место.

Юлия хотела было перебить мужа и заметить, что она нисколько не доверяет Плавтиану, но понимала, что не стоит испытывать его терпение. Подавив гнев, она продолжила слушать.

– Кроме того, – продолжил Север, – мы идем в большой поход. Речь идет не о взятии одного города без должной защиты, без обороняющих его войск, как было с Римом. Я отправляюсь на беспощадную войну в далеких негостеприимных землях, пустынных, нестерпимо жарких, населенных враждебными народами, где исход каждого сражения будет неясным. Это война, Юлия. А война – не женское и не детское дело.

Он говорил резко, и его тон не допускал возражений.

Казалось, все слова были произнесены.

Казалось…

Юлия протянула руку, взяла кубок с вином и осушила его одним глотком. Потом посмотрела на Каллидия. Не нуждаясь в дальнейших указаниях, он быстро подошел и вновь наполнил кубок.

– Императрица Фаустина сопровождала божественного Марка Аврелия в его походах, – возразила она.

– Марк Аврелий бился с варварами. – Септимий был уверен в весомости своих доводов. – А я иду на гражданскую войну. Сражаясь с варварами, не сомневаешься в своих воинах, но в гражданской войне бывают случаи предательства. Я не хочу, чтобы ты была со мной, если грянет мятеж.

Юлия помолчала. Сравнение с Фаустиной явно не произвело желаемого действия. Но, не собираясь сдаваться, она прибегла к другим доводам.

– Эти далекие земли, муж мой, – начала она мягким голосом, – близки моему сердцу. Эти негостеприимные, по твоим словам, места были и остаются моей родиной. Эти жуткие пустыни под безжалостным солнцем видели, как я родилась на свет. Да, в родительском доме я была окружена роскошью, но я видела также песчаные бури, бесконечные засухи, проливные дожди: казалось, сами боги ополчаются на людей. Ты предвидишь битвы. Да, они неизбежны, но я верю в тебя. Я знаю, что ты победишь, и хочу видеть это своими глазами. И потом, многие из этих враждебных, как ты говоришь, народов, родственны моему. В Сирии, с ее удушающей жарой, я буду вести себя так же стойко, как твои легионеры с берегов Данубия. Для тебя все это – большая война, а для меня – возвращение домой, в мое отечество, на земли предков. Я знаю об этих землях больше, чем ты, твои трибуны и другие начальники, вместе взятые. Если хочешь, чтобы я не следовала за тобой, вонзи кинжал мне в сердце, только так ты этого избежишь. Здесь, на этом самом месте, где твои слова так сильно ранили меня. – Юлия встала и принялась расхаживать по атриуму, потому что, как и предвидел Септимий, ей в голову ударило выпитое за вечер вино. Она остановилась и повернулась к нему. – И не трудись приходить в мою спальню сегодня, завтра и еще много дней. Поищи какую-нибудь рабыню – податливую, покорную, безмозглую, чтобы утолять свой мужской пыл. – Она с вызовом выгнулась, взяла кубок с вином, поднесла к губам и опять осушила до дна. – Клянусь Элагабалом, так и будет! – Она бросила кубок на пол. Каллидий, все еще присутствовавший в атриуме, не стал приближаться и поднимать его, а вместо этого спрятался между колонн. – Остаться в Риме? Ни за что! Битвы? Да, они будут, но, скажу еще раз, я верю в тебя. Ты – блестящий полководец. Все это знают. Куда лучше, чем этот хвастливый Нигер. Веди свою проклятую войну, но не смей полагать, что сможешь удержать меня в тылу. Если ты так думаешь обо мне, значит ты меня не знаешь.

Сделав шаг, она споткнулась об одно из лож, упала на него, затем уселась на край.

– Да, пожалуй, я выпила лишку, – призналась она, – но, только придя в отупение, я способна выносить тебя. – Немного помолчав, она решительно повторила: – Я не намерена оставаться в тылу.

Напряжение стремительно росло. Ни один не замечал, что, несмотря на соединявшие их узы любви, они подошли к черте, за которой нет возврата, к Рубикону, который не должны пересекать влюбленные: за этим рубежом лежат неизведанные, неспокойные, опасные земли.

– Ты сделаешь так, как я сказал, – отчеканил император Септимий Север, не желая ничего обсуждать.

Он хотел решить вопрос раз и навсегда. Все казалось ему таким ясным, что возражения выглядели бессмысленными: ради безопасности Юлии и детей им лучше оставаться в Риме, и они останутся, пусть даже против своей воли. Это было необходимо. Ради блага их семейства.

Но Юлия помотала головой. И не раз. Затем, в ответ на недвусмысленные слова мужа, улыбнулась – слегка презрительно:

– Ошибаешься, Септимий. Я буду делать то, что хочу, ибо знаю, что так лучше для нас двоих. – Он хотел что-то сказать, но она заговорила быстро, резко, не давая себя перебить: – И однажды настанет, да, настанет день, когда ты признаешь мою правоту – не только в этом, но и во всем остальном, даже в вещах, которых ты сейчас не представляешь, не видишь, не считаешь возможными.

Север усвоил только первую часть: Юлия не хочет повиноваться и оставаться в Риме. Поэтому он не стал слушать ее последние слова и тем более вникать в их смысл.

– Ты пьяна, – только и сказал он.

– Может быть. Но истина в вине, как говорят в Риме.

Он не стал ничего добавлять, поскольку уже все сказал, а Юлия, по его мнению, не могла в эту минуту рассуждать здраво. Если так, к чему слова?

Императрица медленно поднялась, правильно поняв молчание мужа. Дальнейшая беседа лишь еще больше отдалила бы их друг от друга. Развернувшись, она пошла неверным, но решительным шагом прочь из атриума, не попрощавшись с Севером.

Он поднес руку к животу. Ему было не по себе. Он сглотнул слюну, запрокинул голову, потом опустил, все это время растирая себе затылок правой ладонью.

Охваченный раздражением и гневом, он сделал вдох.

Юлия думает, что он уступит, но она ошибается.

Это она не знает его.

Юлия останется в Риме.

Говорить больше не о чем.