Император Цезарь Марк Дидий Север Юлиан Август появился в ложе обширного стадиона и приветствовал народ Рима, вытянув правую руку. Трибуны были забиты до отказа. Похоже, ни быстрая смена императоров – Коммод, Пертинакс, Юлиан, – ни мысли о том, что наместник Септимий Север, сам провозгласивший себя императором на севере империи, готов двинуться на город со своими легионами, чего не случалось уже более ста лет, ни рост цен на хлеб не могли оторвать римлян от их любимого занятия – гонок на колесницах. Зная это, Юлиан пустил часть тех денег, что оставались у него после выдачи преторианцам, на впечатляющее зрелище – колесничные гонки.

– Император, император!.. – восклицали собравшиеся.

Юлиан восседал на массивном троне, установленном на пьедестале, чтобы было легче следить за ходом состязаний. С лица его не сходила улыбка, он обращал ее то к одной части зрителей, то к другой. Его жена Скантилла, сидевшая рядом с ним на большой кафедре, делала то же самое, лучась гордостью и славой, как и он.

Состязания начались. Открылись загоны, возничие принялись понукать своих великолепных лошадей, чтобы те бежали как можно быстрее.

Юлиан выглядел очень сосредоточенным, словно все его внимание поглощали гонки, но на самом деле прикидывал, как сохранить империю под своей властью. Презренный Септимий Север приближался к Риму, имея по меньшей мере два легиона. Поступавшие сведения были противоречивыми. Неужели Север настолько безрассуден, что взял все три верхнепаннонских легиона, оставив границу совершенно открытой? Тогда он располагает внушительной силой. Выдержат ли преторианцы сражение с войском? Он провел рукой по своей роскошной бороде, густые пряди которой тщательно расчесал тем утром.

Есть еще два наместника, Нигер и Альбин… Казалось, зрители сумели прочесть мысли императора: с правой стороны цирка послышался шум, явно не имевший отношения к колесницам на арене. Сперва вопли были нечленораздельными, но вот их подхватили сотни, потом тысячи человек – и все, кто сидел в Большом цирке, ясно расслышали воодушевленные возгласы:

– Нигер, Нигер, Нигер!

Наконец состязания завершились, но даже славословия в честь победителя не могли заглушить приветственные крики, обращенные к наместнику Сирии. Но почему часть публики решила воздать ему хвалу?

Скантилла укоризненно посмотрела на мужа. Что за унижение?! Юлиан ответил беспомощным взглядом.

– Чего ты хочешь от меня, женщина? – спросил он. – Чтобы я велел убить их всех?

«Да», – хотелось сказать ей. Вокруг нее расположились сенаторы, всадники, другие видные граждане несчастного Римского государства. Здесь было не место для мстительных помыслов, которые могли бы побудить предателей и недовольных устроить заговор против ее мужа. Женщина сдержалась и ограничилась тем, что бросила ему обидные слова:

– Меня радует лишь одно: наша дочь Дидия не здесь, а во дворце. Пусть хотя бы она будет избавлена от этого унижения.

В ответ на эту презрительную тираду Юлиан лишь сжал зубы, ничего не ответив.

Сенаторы сидели в своих креслах со строгими лицами, включая старика Сульпициана и его друга Диона Кассия. Никто не хотел обнаружить перед Юлианом, что они готовы присоединиться к народу, славословившему претендента на престол, тем более что Септимий Север уже провозгласил себя императором.

Юлиан поднялся и, больше не улыбаясь никому, направился к проходу, соединявшему Большой цирк с императорским дворцом. Жена и приближенные последовали за ним. Тулий Криспин, возглавлявший преторианцев, которые сопровождали императора, не отходил от него ни на шаг, чтобы никто не задавал властителю неуместных вопросов, особенно в эту трудную минуту. И все же он сделал одно исключение: у жерла подземного хода, в столь любимой им тени, ждал начальник фрументариев. С этого места Аквилию было хорошо слышно, как немалая часть зрителей восхваляет Песценния Нигера. Судя по растерянному виду императора, тот болезненно воспринял унижение, которому подвергло его простонародье.

– Иди за мной, – велел Юлиан, поравнявшись с ним.

Аквилий пристроился возле императора и стал внимательно слушать. Криспин позаботился о том, чтобы их разговор не дошел до чужих ушей. Подземный ход видел и слышал многое, от убийства Калигулы до веселого смеха Траяна. Теперь здесь давал волю своему гневу Юлиан.

– Мало того что Септимий Север объявил себя императором, – начал он, будто выплевывая слова, – так еще и зрители в цирке приветствуют наместника Сирии. Могу я знать почему?

– В городе не хватает зерна, сиятельный. Плавтиан и Алексиан, люди Севера, засевшие в Остии, делают так, что его не поступает в достатке. Пертинакс назначил одного префектом, отвечающим за дороги и почту, другого прокуратором анноны. В их руках все перевозки, а также распределение зерна и прочих припасов. Они пользуются этим, чтобы уменьшить приток пшеницы в город. Народ недоволен повышением цен на хлеб. Все это нехорошо.

– Выходит, трудностей на самом деле нет, это все проделки Плавтиана и Алексиана? – гневно спросил император.

– Так и есть, но простолюдины не привыкли много рассуждать. Они знают только, что при Коммоде и даже при Пертинаксе хлеб был дешевым, а при сиятельном Юлиане стал дорогим. Люди хотят нового властителя, считая, что при нем будет лучше.

– Тогда следует послать в Остию две-три когорты преторианцев. И пусть Плавтиан и Алексиан, да будут они прокляты, выполняют свою работу с усердием. А может, бросить их в тюрьму?

Аквилию понравились последние слова. Вот он, действенный способ справиться с трудностями. У Плавтиана и Алексиана нет войск, способных противостоять преторианской гвардии, и, даже если им удастся сбежать, распределение зерна окажется в руках тех, кто верен Юлиану. Дело, несомненно, важное.

– Не понимаю лишь, как народ осмелился на такое, – снова заговорил император, быстро шагая по подземному ходу. За ним спешили преторианцы, стараясь не отстать. – За этим кто-то стоит. Кто-то могущественный. Например, кто-то из сенаторов.

– Вполне возможно, сиятельный.

– «Вполне возможно»? Это не ответ. Мне нужны имена.

– Да, сиятельный.

Песценний Нигер действительно мог иметь в Сенате кое-какую поддержку, однако начальник фрументариев полагал, что это не главная опасность, исходящая от него. Тем не менее он решил пока не выкладывать все, что знал о наместнике Сирии. Суть его работы заключалась в том, чтобы делиться не всеми сведениями, а только самыми необходимыми.

Они дошли до дворцового ипподрома. По знаку Юлиана гвардейцы отвели Скантиллу и прочих членов свиты в их жилые покои. Они с Аквилием остались вдвоем посреди обширного пустого пространства. Именно здесь сто лет назад зародился заговор, жертвой которого пал император Домициан. Каждый уголок каждого строения, казалось, пропитался кровью – и все же в желающих стать обитателями дворца не было недостатка.

Юлиан обвел взглядом дворец. Заговоры, всюду и всегда. Он отошел в угол. Аквилий последовал за ним. Криспин с преторианцами остался ждать поодаль, чтобы не мешать их беседе.

– Зачем Сенату поддерживать Песценния Нигера, а не Севера, уже объявившего себя императором? А простонародью? Не понимаю, – пожаловался Юлиан.

– В Сенате считают, что Север по-военному груб и прямолинеен. Его терпят, но не считают подлинно своим. Песценний же, как и большинство сенаторов, – выходец из знатного рода и, по их мнению, будет чаще прислушиваться к ним, если достигнет высшей власти. В народе же верят в нашептывания людей Нигера, рассеянных по всему городу: став императором, он пошлет в Рим дешевое египетское зерно – и цена на хлеб снизится. Приспешники сирийского наместника обещают, что каждый получит хлеба сколько пожелает, и притом задешево.

– Хорошо, я понял, почему народ поддерживает наместника Сирии. Но меня это не очень-то волнует. Наместник Сирии сейчас меня мало заботит. – Император изъяснялся откровенно, глядя на Аквилия в упор. – Его супруга Мерула и дети у нас в заложниках, верно?

– Верно, сиятельный.

Оба помолчали.

– Есть еще Альбин в Британии, – добавил император. – Он что-нибудь предпринимает?

– Ничего, сиятельный.

– А его супруга и дети тоже в наших руках, так ведь?

– Да, сиятельный. Мы внимательно следим за Салинатрикс и всей его семьей.

– Вот поэтому следовало во что бы то ни стало удержать в городе Юлию Домну, клянусь Геркулесом!

И император в бессильном гневе ударил кулаком по одной из колонн ипподрома.

Аквилий благоразумно молчал, зная, что император считает его виновником воссоединения Севера с супругой. Имея при себе жену и детей, Север смог присвоить себе императорский титул, зная, что главнейшим членам его семьи ничто не угрожает.

– Надо остановить Септимия Севера, – заключил Юлиан. – Даже если кто-нибудь из тех двоих, Альбин или Нигер тоже провозгласит себя императором, мы сможем повести с ним переговоры, ведь родственников мы держим у себя.

– Несомненно, сиятельный, – поддакнул Аквилий. Но главный вопрос остался нерешенным. – Что же делать с Севером?

– Сеп-ти-мий Се-вер… – Юлиан произнес личное и семейное имена того, кто оставался для него лишь мятежным наместником, по слогам, очень медленно. Потом он заговорил быстрее, но его речь все равно оставалась спокойной и холодной, промежутки между словами были длинными – как будто император объявлял смертный приговор: – Мы не можем вести переговоры с Севером, не имея у себя Юлии Домны.

– Он располагает по меньшей мере тремя легионами, – осмелился напомнить Аквилий, боясь, что Юлиан решил начать открытую войну, хотя враг был несравненно сильнее. – А у его брата Геты два легиона в Нижней Мезии. Я бы не стал вступать в бой. Знаю, в таких обстоятельствах договариваться трудно, но я бы попробовал найти решение.

– Я ни словом не обмолвился о том, что намерен вступать в бой, – отрезал император.

Аквилий погрузился в размышления, словно пытался припомнить, произнес ли император слово «бой». Нет, не произнес.

– Сиятельный, выходит, что мы не можем вести переговоры с ним, не имея власти над его супругой, и не собираемся сражаться. Тогда остановить его можно только одним способом – тем, который я обдумывал.

Юлиан улыбнулся – в первый раз за этот нелегкий день. Аквилий не имел себе равных как глава соглядатаев и поставщик сведений, но даже этот мастер своего дела не мог постичь замысел императора. А значит, он сможет удивить самого Септимия Севера. Теперь надо было все объяснить Аквилию.

– Аквилий, назови мне свой способ остановить Севера, а потом я назову свой.

Глава осведомителей принял вызов:

– Сиятельный Юлиан может предложить Северу стать своим соправителем.

Дидий Юлиан кивнул раз, другой:

– Неплохая мысль. Я думал об этом. Но я, в отличие от тебя, не считаю, что мы находимся в таком уж отчаянном положении.

– Это вовсе не унижение, сиятельный. Марк Аврелий и Луций Вер несколько лет были соправителями, и дела шли хорошо. Они уважали друг друга, каждый выполнял свою задачу: Марк Аврелий правил Римом, а Луций Вер защищал восточные границы от парфян. Поскольку Песценний вот-вот взбунтуется, будет разумно превратить войско, с которым Септимий движется на нас, в силу на службе императора Юлиана, чтобы поддерживать порядок на Востоке. Пожалуй, это сработает. Заключив союз с Севером, сиятельный Юлиан сможет спокойно оставаться в Риме и наблюдать за тем, как его враги, Север и Нигер, уничтожают друг друга.

– Замысел выполнимый и даже соблазнительный, – признал император. – Как я уже сказал, я приберегаю его на крайний случай. Но ты забыл об одном обстоятельстве, на первый взгляд маловажном.

Аквилий нахмурился, изображая искреннее удивление. Кажется, он продумал все до мелочей. Он много дней размышлял об этом деле и был убежден, что только его предложение поможет Юлиану сохранить власть и избежать гражданской войны если не во всей стране, то хотя бы в ее сердце. Пусть Север и Нигер сражаются друг с другом на Востоке, за тысячи миль от Рима. Но, судя по всему, императору пришло на ум кое-что еще.

– О чем же я забыл, сиятельный?

Шагнув к Аквилию, Юлиан сказал ему на ухо:

– Я куда честолюбивее Марка Аврелия. И не хочу делить высшую власть ни с кем.

Аквилий не сказал ни слова.

Император сделал шаг назад.

– Какой же у нас выход, сиятельный? – спросил начальник фрументариев.

Юлиан вновь улыбнулся. Даже после всего, что было сказано, Аквилий не разгадал его замысла.

– Выход, как выражаешься ты, или окончательное решение, как предпочитаю говорить я, состоит вот в чем, друг мой: надо обезглавить легионы, стоящие в Верхней Паннонии. Убить Септимия Севера. И этим займешься ты.