Сульпициан шел вдоль Сервиевой стены на север, сопровождаемый вигилами. Всего за месяц до этого он принял предложение своего зятя, покойного императора Пертинакса, и стал префектом города – praefectus urbi. Это предполагало большую ответственность, особенно в нелегкие времена. Сульпициан согласился по двум соображениям. Во-первых, его зять распределил главнейшие должности между друзьями трех самых могущественных наместников. Как знали все в Риме, Сульпициан благоволил к Клодию Альбину, правителю Британии. Он видел, что Пертинакс дал важные назначения людям, близким к Северу, с одной стороны, и Песценнию Нигеру – с другой, а потому решил, что, сделавшись префектом города, поможет сохранить равновесие между наместниками, которого с трудом добился Пертинакс. Во-вторых, Сульпициан понимал, что, если возникнут трудности, он будет находиться в выгодном положении, чтобы помочь самому Пертинаксу, Тициане, его жене и своей дочери, и юному Гельвию, своему внуку. Так и случилось: после кровавого преторианского мятежа он смог предоставить дочери и внуку кров и защиту.

Но после мятежа все пошло вкривь и вкось. Борьба за власть продолжалась.

– Тебе надо отправиться в преторианские казармы, – сказал ему час назад Дион Кассий, выражая мнение большинства сенаторов. – Я не смог назначить заседания, предписанного правилами, ибо на форуме скопилось множество вооруженных преторианцев. Они заняли также Атеней и театры и никого не пропускают. Не хотят, чтобы сенаторы собрались. И они не остановятся на этом, так как собираются продать верховную власть. Ты слышал об этом, Сульпициан. Продать тому, кто предложит больше остальных. Так, словно императорская тога – это рыба, или кусок вяленого кабаньего мяса, или какой-нибудь раб. И похоже, Дидий Юлиан не прочь поучаствовать в торгах. Для него не важно, как именно он станет императором, главное – им стать. Это позор, Сульпициан, мы не можем допустить такого. Ты – префект города, тесть злосчастного Пертинакса и сверх того сенатор, один из нас. Мы говорили кое с кем на улицах, собирая по нескольку человек. Все мы заодно, у Юлиана почти нет сторонников. Его бесстыдство невыносимо для любого, кто имеет хоть каплю достоинства.

– И в чем же вы заодно?

– В том, что ты должен объявить о своем намерении занять престол. Пусть эти презренные гвардейцы объявят императором тебя. Мы не можем остановить торги, ведь у нас нет солдат. Вигилы согласны защищать нас, но не хотят вступать в сражение с гвардией, да и не готовы к этому. Они не станут нападать на преторианцев, чтобы разрушить их замыслы. На это они не пойдут. Итак, торги неизбежны, и нам следует принять в них участие. Нельзя допустить, чтобы Юлиан, которого мы все прекрасно знаем, изворотливый, не стесняющийся в средствах, обогатившийся при Коммоде благодаря тому, что поставлял хищников и гладиаторов для удовлетворения императорских прихотей, сделавший состояние на сомнительных сделках, облекся в императорский пурпур. Он станет вторым Коммодом. Преследования, тайные списки, бесчисленные убийства… Ты можешь предложить им денег, а мы тебя поддержим. Главное – не дать Юлиану прийти к власти. А затем мы договоримся с наместниками о том, кто будет цезарем, а кто августом и как поступить с этими проклятыми преторианцами.

– Что говорит Клавдий Помпеян? – спросил Сульпициан.

Помпеян был старшим из сенаторов и к тому же дважды отказывался от императорской тоги: его мнение имело особый вес.

– Пока неизвестно. Молчит. Ты же его знаешь. Он уже много лет отказывается участвовать в важных голосованиях. Но его сын Аврелий приехал в Рим, и он на нашей стороне.

Дион Кассий говорил бодро и уверенно, будто сын – несомненно, отличавшийся смелостью – мог заменить отца с его опытом и благоразумием. Конечно, это было не так. Однако Сульпициан подумал, что Дион Кассий и остальные, пожалуй, правы: если позволить Юлиану захватить власть, это не приведет ни к чему хорошему. Следовало действовать.

– Сколько мы в состоянии предложить этим подлецам-преторианцам? – осведомился Сульпициан.

Дион Кассий несколько раз кивнул:

– Да-да. Разумеется, ты хочешь знать сколько. Клянусь всеми богами, мы обсуждали и это. Мы подсчитали, что можем предложить до двадцати тысяч сестерциев каждому. Знаю, знаю, это безумие, столько же давали Марк Аврелий и Луций Вер, когда начинали царствовать как соправители… Но именно такую сумму мы могли бы собрать – все, кто в этом участвует. Потом мы поразмыслим над тем, как вернуть эти деньги. При поддержке наместников можно будет придумать что-нибудь.

– Итак, не более двадцати тысяч сестерциев каждому, – заключил Сульпициан.

Распрощавшись с Дионом Кассием, он удалился с Форума, а затем направился к городским воротам. Пройдя через них, он зашагал на север, вдоль Сервиевой стены, сопровождаемый небольшим отрядом вигилов. Его целью были казармы преторианцев.

Дидий Юлиан стоял у стен преторианских казарм, представлявших собой огромный квадрат со стороной более чем в четыреста шагов. Таких колоссальных военных лагерей в империи было немного – в Карнунте, в Испании, еще кое-где. Сооружение, воздвигнутое неподалеку от Рима при Сеяне, префекте претория в царствование Тиберия, напоминало неприступную крепость. Однако обитатели этой крепости, случалось, поднимали бунт и, в отличие от верных псов, яростно кусали кормившую их руку. Сейчас настало как раз такое время: хищник – преторианская гвардия – готовился сделать особенно сильный укус.

Юлиана все это не слишком волновало. Тиберий и Сеян жили давно, очень давно. Коммод, который сперва обрушил на Юлиана обвинения, затем даровал ему прощение и, наконец, сделал его богачом, платя громадные деньги за зверей, гладиаторов и рабов, лежал в могиле. Пертинакс, как и Коммод, погиб не своей смертью. А он, Юлиан, остался в живых и готовился расстаться с большей частью своего богатства в обмен на императорский трон. В конце концов, этим псам-преторианцем нужен хозяин, который укажет, кого и когда кусать. Хищник готов был продать с торгов свои зубы. Обладатель их стал бы обладателем всего мира.

– Отлично, клянусь Юпитером! – воскликнул Квинт Эмилий, выживший, как и Юлиан, среди всего этого многомесячного безумия. Он стоял на стене, справа и слева от него были преторианские трибуны. – Вижу, только один сенатор хочет купить высшую власть. Неважные торги!

Юлиан улыбнулся. В сущности, это его устраивало. Если не найдется других желающих приобрести пурпурную тогу, он сможет предложить сумму поменьше.

– Кто-то идет, – заметил Аквилий, стоявший подле честолюбивого сенатора, и махнул рукой в сторону юга.

Начальник фрументариев ясно давал всем понять, на чьей он стороне и на кого работают его осведомители.

Подошел Сульпициан вместе со своими вигилами. Час шестой, назначенный преторианцами для торгов, минул уже давно. Однако гвардейцы во главе с Квинтом Эмилием решили подождать – вдруг кто-нибудь предложит больше единственного покупателя, богатого сенатора? Надежды оправдались: явился еще один притязатель на императорский титул и мечи преторианцев.

– Вот-вот, так-то лучше! За высшую власть готовы побороться двое, – удовлетворенно заметил Квинт Эмилий. – Начинаем торги! Мы ждали достаточно! Я хочу сказать… – Он остановил взгляд на одном сенаторе, затем на другом. – Я хочу сказать, что Коммод так и не выплатил нам обещанных денег, и Пертинакс тоже. А потому тот из вас, кто облачится в императорский пурпур, должен будет сделать это со всей возможной быстротой. Гвардия не потерпит промедления, кто бы его ни допустил. Вы сами видели, как кончил Пертинакс.

Дидий Юлиан не сказал ни слова, но отметил про себя, что префект претория с самого начала перешел к угрозам. Вряд ли будущий император, кто бы им ни стал, мог положиться на Квинта Эмилия.

– Тысяча сестерциев! – объявил Сульпициан, надеясь, что, сделав предложение первым, он сможет в какой-то мере управлять ходом этих позорных торгов. – Тысяча сестерциев каждому! Каждому из вас!

– Тысяча сестерциев?! – возмущенно переспросил Квинт Эмилий, так, словно не верил свои ушам. – Ты явился сюда, чтобы оскорблять нас?

– Столько заплатил великий Август, обретя власть, – стал оправдываться Сульпициан.

Квинт Эмилий и его люди плохо знали историю. Им было известно лишь то, что Коммод предлагал куда больше, а именно десять тысяч сестерциев. Он так и не выплатил этих денег целиком, но даже то, что преторианцы получили при нем, было куда больше суммы, которую предлагал Сульпициан.

Солдаты посмотрели на Юлиана, в надежде услышать от него что-нибудь новое, но тут вновь заговорил Сульпициан. Он решил пообещать столько, сколько после своего воцарения дал преторианцам Калигула:

– Две тысячи! Я предлагаю две тысячи каждому!

Однако Квинт Эмилий и его люди нисколько не оценили такой щедрости. Никто из них даже не удостоил Сульпициана взглядом. Все смотрели на Юлиана. Тот знал, что должен сделать предложение, которое устроит преторианцев, и одновременно проявить осторожность – вдруг сумма не окажется окончательной?

– Я предлагаю вознаграждение в три тысячи семьсот пятьдесят… динариев! Это значит, что каждый из вас получит пятнадцать тысяч сестерциев! – Повернувшись к изумленному Сульпициану, он добавил негромко, но так, чтобы тот услышал его: – Помни, любитель сравнений, что именно столько предлагали гвардии божественный Клавдий и злополучный Нерон.

– Пятнадцать тысяч сестерциев… – повторил Квинт Эмилий. В голосе его слышалось одобрение. Затем он обвел взглядом своих трибунов. Предложение выглядело более чем достойным.

Сульпициан понял, что ему остается лишь одно:

– Двадцать тысяч! Двадцать тысяч каждому!

Столько платили преторианцам соправители Марк Аврелий и Вер, теперь же эти расходы пришлось бы нести одному императору. Безумие! Но как еще помешать Дидию Юлиану взять в свои руки гвардию и весь Рим? Конечно, это подразумевало и власть над империей, но тут многое зависело от наместников с их легионами. Однако Юлиан, имея в своем распоряжении гвардию, мог натворить немало бедствий: к примеру, надавить на наместников, чьи родственники оставались заложниками в Риме… Двадцать тысяч сестерциев. Да, он поступил правильно, предложив самую большую сумму, на которую дали разрешение его собратья-сенаторы. Все или ничего.

Квинт Эмилий и трибуны молчали. На их лицах было написано удовлетворение. Славные торги! Начались не слишком бойко, но теперь…

– Добавляю еще пять тысяч! – наконец сказал Дидий Юлиан, поднимая руку с пятью вытянутыми пальцами; большой, однако, был слегка отведен, обозначая предложенную им надбавку. Жест, дававший ему верховную власть. Так, по крайней мере, думал он.

Префект претория повернулся к Сульпициану. Тот покачал головой, признавая свое поражение. Все стало ясно.

– Вот наш человек! – объявил Квинт Эмилий трибунам, понизив голос, затем проговорил во всеуслышание: – Дидий Юлиан становится новым императором Рима! Он выплатит вознаграждение в двадцать пять тысяч сестерциев каждому гвардейцу!

Все преторианцы – две сотни человек, стоявшие у стены, и несколько тысяч солдат в казармах – дружно завопили, приветствуя нового Императора Цезаря Августа:

– Юлиан, Юлиан, Юлиан!