Глава 17. Симбирск

К Старой Майне наш отряд подошел около двух часов ночи. Бронекатера отдали буксирные концы на миноносцы. Теперь все корабли действовали самостоятельно. «Ретивый» с двумя бронекатерами вдоль левого берега, «Поражающий» с тремя вдоль правого. Мы пропустили один из бронекатеров вперед и медленно сплавлялись вниз по течению. Примерно в девяти километрах выше императорского моста я заметил отсветы костра, горевшего на берегу метрах в пятидесяти от воды. «Ретивый» несколько раз мигнул фонарем Ратьера, дающим узкий, невидимый со стороны луч, и второй бронекатер, двигавшийся до этого в кильватере миноносца, отвернул к берегу.

С батареи, а это была она, нас не заметили. Через некоторое время впереди показались устои протянувшегося через Волгу императорского моста. От его левого конца нам помигал фонарь Ратьера – путь свободен. Спустя минуту аналогичный сигнал пришел от правого берега. «Ретивый» принял правее, прошел под судоходным пролетом и резко свернул влево к небольшой бухточке, вдающейся в берег на полкилометра ниже моста по течению, где аккуратно притулился к деревянному причалу. Матросы перебросили через борт кранцы, накинули причальные концы на кнехты и притянули корабль вплотную к причалу. На берег мы с десантниками перешли как господа – по сходням.

Красноармейцы занимали оборону на подходах к мосту, а мы с пластунами побежали вдоль железнодорожных путей вверх, где рядом с железнодорожным вокзалом меня дожидался бронемотовагон «Заамурец». Путь был неблизкий, почти десять километров, и все это вверх, постепенно поднимаясь в горку. Поэтому мы передвигались «интервальным» бегом – полкилометра в хорошем темпе, потом столько же быстрым шагом. К пяти утра, когда небо уже начало розоветь на востоке, мы были наверху. Немного отдохнули, чтобы восстановить дыхание. Двое пластунов прокрались к бронемотовагону и сняли часовых.

Теперь надо было как-то попасть внутрь. Все люки закрыты. Я постучал в тот, который вел в центральный каземат, рассудив, что там спать куда удобнее, чем около орудий. Никто не отозвался. Тогда я несколько раз со всей дури ударил в него ногой.

– Иду! – донеслось изнутри. – Кого черти носят ни свет ни заря?

Лязгнул засов, и люк отворился. Один из пластунов ухватил высунувшегося наружу механика за волосы и выдернул его наружу, как пробку из бутылки. Второй заткнул беляку рот тряпкой, оборвав на корню истошный вопль и не дав ему ни малейшей возможности вырваться наружу. Третий пластун рыбкой нырнул в люк. За ним, уже не торопясь, туда залезли еще двое. Потом один из них выглянул и позвал нас. Мы подали внутрь пленника, которому уже успели связать руки, и залезли сами.

В каземате обнаружился еще один механик, которого взяли спящим. Оперативно расспросили обоих. Выяснилось, что остальные члены экипажа ночуют в городе.

Я принял решение перегнать нашу добычу к Патронному заводу. Завели один из двигателей. Проехали до стрелки. Передвинули ее и, переехав на правый путь, вернули стрелку в прежнее положение. Железнодорожный путь свернул вправо и через полкилометра уперся в запертые ворота Патронного завода. Хорошее место. Пусть бронемотовагон тут и постоит. А мне, пока не началось, нужно было возвращаться к мосту. Одного меня не отпустили. Двое пластунов побежали со мной, а трое остались стеречь «Заамурца» и потихоньку осваиваться с его вооружением.

Под горку бежать было намного легче. Но через несколько километров я выдохся – давно мне не приходилось бегать на большие дистанции. Да и легкие после давнишнего поражения газом восстановились не полностью. Мы перешли на быстрый шаг. Уже окончательно рассвело, и нужно было срочно убираться с открытого места. Пластуны подхватили меня под руки и побежали. Перебирать ногами у меня еще получалось самостоятельно. Мы успели.

Под Вырой сорока километрами восточнее уже давно вовсю грохотало, а тут пока было тихо. Под мостом вниз по течению прошли авиаматки. У причала мирно стоял «Ретивый», пуская негустые клубы дыма только одной из своих четырех труб. Я поднялся на мостик, переговорил с лейтенантом Рыбалтовским. Николай Юльевич провел меня в радиорубку, в которой колдовал над радиостанцией Рудольф Абель – совсем молодой парнишка, которому на тот момент еще не исполнилось восемнадцати. Но на ключе он работал уверено – связал меня сначала с «Прытким», который уже находился возле Александровского моста, потом со штабом Лазаревича в Инзе. Операция разворачивалась в соответствии с моим планом. Фронт был прорван на обоих участках. Бригады Лазаревича ушли в отрыв, за ними следовали эшелоны Первой армии Тухачевского.

Мне тоже следовало поторопиться. Через мост на правый берег мы с пластунами перебегали уже под звуки выстрелов – кто-то из чехословацких командиров смог разобраться в сложившейся ситуации и погнал к мосту своих подчиненных. На верную смерть отправил. Орудия миноносца и курсирующих по Волге бронекатеров быстро объяснили всем, кто в доме хозяин. Атака захлебнулась еще на дальних подступах к мосту сразу же после того, как с нашей стороны в дело вступили пулеметы.

На правом берегу некоторое время вяло постреливали. Потом, уже после того как мы с пластунами заняли места в окопах, заботливо обустроенных для нас Народной армией Комуча, чехословаки решились-таки на атаку.

Их было не слишком много. Что-то около трехсот человек. С пулеметами, но без единого артиллерийского орудия. Против роты красноармейцев и взвода спецназа. При пулеметах и ружьях-пулеметах. В окопах. При артиллерийской поддержке миноносца и трех бронекатеров. С учетом всего этого у атакующих вообще не было шансов. А потом где-то неподалеку рявкнуло орудие более серьезного калибра, слаженно ударили пулеметы, и спустя несколько минут к мосту выкатился бронепоезд.

Чехословаки побежали, но скрыться за домами удалось немногим из них. Большая часть полегла под тугими пулеметными очередями.

Окутанный паром бронепоезд остановился буквально в десятке метров от въезда на мост. Мы с пластунами выбрались из окопа и направились к первому броневагону, из люка которого выпрыгнул нам навстречу бывший штабс-капитан Седякин. Мы подошли к паровозу, где я вкратце объяснил Седякину и машинисту дальнейшую задачу. После этого мы залезли в первый броневагон (тесновато там), и бронепоезд тронулся.

Перекатившись через мост, бронепоезд разогнал белочехов пулеметными очередями (пускать в дело орудия не потребовалось) и, освобождая место перед мостом для остальных поездов полка, полез в горку, на которой располагалась левобережная часть Симбирска.

Проехав стрелку, мы остановились, двое выпрыгнувших из паровоза кочегаров перевели ее на другой путь, дождались, когда бронепоезд минует ее, двигаясь задом, и запрыгнули обратно на паровоз.

Докатившись до «Зауральца», ведущего бой с представителями его бывшего экипажа, бронепоезд выкосил нападавших пулеметным огнем и остановился буквально в десятке метров от бронемотовагона.

Красногвардейцы, выскочившие наружу по команде Седякина, выдвинули аутригеры броневагонов и начали крутить рукоятки, чтобы опустить винтовые опоры до уложенных на насыпь металлических пластин, равномерно распределяющих нагрузку по поверхности. Эти действия производились для того, чтобы шестидюймовки бронепоезда получили возможность вести огонь в поперечном направлении. В противном случае отдача слишком сильно раскачивала броневагон, что могло привести к его опрокидыванию.

Внизу у моста в это время строились ротные колонны, началась выгрузка техники из технического поезда – один за другим скатывались на землю броневики. А сверху за всей этой деловитой суетой присматривал бронепоезд.

События развивались в полном соответствии с планом, все вроде бы обстояло нормально. Город взят, его зачистка – это исключительно вопрос времени. Но какой-то червячок сомнения еще оставался, сигнализируя о том, что не все пока еще закончено.

Предчувствие раньше меня никогда не обманывало. Не подвело и сегодня. На сцене театра военных действий появилось новое действующее лицо – из-за кирпичного здания вокзала станции Верхняя Часовня выползла стальная гусеница бронепоезда «Орлик». Сухопутный броненосец был совершенен. Он сочетал в себе неудержимую грозную мощь и особую, понятную только военным красоту, проявлявшуюся в геометрической безукоризненности полусферических башен, между которых располагались длинные, уложенные набок полуцилиндры пулеметных казематов, длинных, почти целиком скрывающих колеса юбках бронеплощадок.

Миноносец «Ретивый», стоящий внизу у причала, проигрывал сухопутному броненосцу по всем статьям: две прикрытые щитами флотские трехдюймовки против четырех трехдюймовых горных пушек образца 1909 года в башенных установках, меньшее в шесть раз количество пулеметов, отсутствие хоть какого-то бронирования. Пулеметные броневики вообще не годились в противники этому тяжело забронированному монстру. А приданные полку батареи все еще находились на платформах технического поезда.

Командир «Орлика» подпоручик Владимир Александрович Холявин оценил ситуацию с первого взгляда и уверенно повел бронепоезд вниз, стремительно сокращая дистанцию. И все у него могло бы получиться, но подпоручик не учел в своих расчетах, а, скорее всего, просто не заметил на таком расстоянии курсирующих по Волге бронекатеров. И, главное, не приметил слона – стоящий на запасном пути бронепоезд.

Первым открыл огонь «Орлик». Орудия передней бронеплощадки ударили по миноносцу. Снаряды легли с небольшим перелетом, взметнув фонтаны воды в опасной близости от бака «Ретивого». Задняя бронеплощадка обстреляла технический поезд, покорежив одну из платформ.

Наводчик кормовой пушки «Ретивого» оказался точнее. Но снаряд отрикошетил, скользнув по полусферическому корпусу передней бронебашни.

Артиллеристы бронекатеров вообще промахнулись. Их снаряды разорвались с порядочным недолетом.

Точку в скоротечном бою поставил единственный выстрел шестидюймового орудия нашего бронепоезда. Опытный наводчик взял упреждение, рассчитывая поразить первую бронеплатформу, но чуточку промедлил, выскакивая из башни в пулеметный отсек. В результате выстрел произошел на пару секунд позже. И снаряд, ударивший прямо в кабину бронепаровоза, смял ее вместе с броней, как бумажную, равномерно размазав по стенкам то, что осталось от машиниста и его помощника.

Лишенный управления бронепоезд разогнался под горку, не смог вписаться в крутой поворот у ее подножия и сошел с рельсов. Опрокинувшись набок, он, двигаясь по инерции, пропахал глубокую траншею и до половины сполз в Волгу, едва не зацепив причал, к которому был пришвартован «Ретивый».

– Все, – объявил я Седякину, опуская бинокль. – Больше сюрпризов сегодня не будет, так что тяжелая артиллерия нам не понадобится. Можно сниматься с аутригеров и ехать к вокзалу. А я пойду знакомиться поближе со своей новой разъездной лошадкой. Полагаю, что с зачисткой левобережной части города ваш полк справится без моего участия.

– Товарищ комкор, а как вы узнали, что тут появится этот бронепоезд? – спросил Седякин, когда мы вылезли наружу.

– Я знал о нем, но не имел ни малейшего представления о том, где он находится. Вчера, проводя авиаразведку, я его не обнаружил ни тут, ни в Самаре. И предположил, что он уехал в Уфу. А оттуда в нашу сторону имеется только два железнодорожных пути: в Симбирск и Самару. Значит, вероятность того, что он приедет сюда, составляет пятьдесят процентов.

– Это понятно, а время?

– Со временем нам просто повезло. Появись он на пару часов раньше, мы, скорее всего, не смогли бы отстоять мост.

– А если бы он приехал позже?

– Тогда твой бронепоезд ждал бы его на восточном выезде из города. Да, чуть не забыл. Дай саперам команду, чтобы хорошенько осмотрели мост. Белочехи могли его заблаговременно заминировать.

– Почему же тогда не взорвали.

– Мы не дали им такой возможности.

– Понятно. Вам еще какая-нибудь помощь нужна?

– Пошли кого-нибудь поискать красную краску.

– Много надо?

– Нет, думаю, что одного литра будет достаточно. Звезды нарисовать на новом приобретении, чтобы кто-нибудь из своих не приложил с перепугу чем-нибудь крупнокалиберным.

Седякин отправил людей на поиски краски. А я решил воспользоваться радиостанцией, установленной на его бронепоезде. Он стоял на холме, поэтому, подняв антенну на воздушном змее, мы смогли связаться со штабным поездом Лазаревича, который находился в Сызрани. Мост и город уже были в наших руках, в данный момент дивизия брала под контроль Самару. Я передал Лазаревичу, чтобы он завтра ждал меня там.

Потом радист соединил меня с Булацелем. Я сообщил Георгию Викторовичу о взятии Симбирска, а он мне о том, что четыре эшелона Юкки Рахья в сопровождении бронедрезины и двух бронепоездов выехали в Москву около часа назад. Остальные поезда тоже готовы к убытию в Арзамас.

Краску принесли уже через полчаса. А еще спустя час на левый берег Волги перешел один из полков железной Симбирской дивизии Гая. Во главе с ее знаменитым комдивом. После того, как совместными действиями двух наших полков (симбирцы хорошо ориентировались в застройке, а мои броневики и артиллерийские орудия успешно взламывали оборону объектов, на которых засели белочехи) левобережная часть города была полностью зачищена, мы с Гаем пообедали в уцелевшем трактире. И смогли познакомиться поближе.

Оказалось, что на самом деле его звали не Гай, а Гайк. А «Гай» в переводе с армянского означает «армянин». Это был его псевдоним, позже ставший партийной кличкой. Он и был армянином, родившимся в Персии. Во время Великой войны дослужился до штабс-капитана и получил два Георгиевских креста. Членом армянской социал-демократической партии он стал в 1904 году, в 1917 вступил в РСДРП(б). В своей дивизии Гай пользовался безусловным авторитетом. Мне он тоже понравился и как командир, и по своим человеческим качествам. Такие всегда приходят на выручку и никогда не стреляют в спину.

После сытного обеда меня неудержимо потянуло в сон. Последний раз я умудрился проспать несколько часов двое суток назад, еще перед взятием Казани. И теперь организм четко и недвусмысленно заявил, что с него хватит. Я не стал сопротивляться этому категорическому императиву и, предупредив своих пластунов, что будить меня следует только в крайнем и безотлагательном случае, завалился на откидную койку в центральном каземате «Зауральца».

Ночью ничего экстраординарного не произошло, поэтому впервые за последние дни мне удалось выспаться. Утром выслушал доклады. Потери бригады составили: сорок шесть человек убитыми и шестьдесят два ранеными. В основном при удержании мостов и в уличных боях. В плен сдалось более четырехсот чехословаков и белогвардейцев. Убитых врагов пока не пересчитывали, но их было в разы больше. Почти весь экипаж белогвардейского бронепоезда сильно побился в результате крушения. Многие, включая и подпоручика Холявина – насмерть.

Мое предположение в отношении моста оправдалось. Два пролета оказались заминированными. Саперы сняли с опор больше тонны взрывчатки.

Механиков «Зауральца» мои пластуны распропагандировали, убедив перейти из Народной армии Комуча в Красную Советов. А конкретно – остаться на своих местах и продолжить обслуживание механизмов бронемотовагона. Двух артиллеристов мне выделил Седякин. Учитывая, что мои пластуны имели, кроме всего прочего, еще и навыки работы с пулеметами, вопрос с перегонкой бронемотовагона был решен. Потом, вернувшись в Арзамас, я укомплектую экипаж полностью.

С Гаем мы договорились о том, что я на время забираю из Симбирска свою бригаду в Самару, а он с железной дивизией остается в городе, чтобы восстановить в нем Советскую власть и подготовиться к совместному походу на Уфу. До зимы Восточный фронт следовало отодвинуть к Уральским горам. Корабли я отправил в Самару вниз по Волге, а сам покатил туда на «Зауральце» по железной дороге. Бронемотовагон развивал скорость до сорока пяти километров в час, поэтому я планировал оказаться в Самаре уже к вечеру, как минимум на пару часов опередив поезда ехавшей вслед за мной бригады.