Глава 14
Гаранин некоторое время смотрел на меня, переводя взгляд то на мой мокрый от пота комбинезон, то на кроссовки. Генерал даже пару раз прокашлялся, намекая, что одет я не как все.
— Что-то не так, Сергей Викторович? — спросил я.
— Кроме того, что вы уничтожили несколько единиц артиллерии войск Госсовета Грузии ничего серьёзного, — с сарказмом начал Гаранин. — Думаю, что глупо задавать вопрос, можно ли было избежать… как это сейчас модно говорить, эскалации. Или всё-таки можно было? — спросил Сергей Викторович, доставая из нагрудного кармана камуфлированной формы солнцезащитные очки.
Я выдохнул и утёр мокрый лоб от пота, и не сразу ответил. Напряжение боя уже отпускало, сменяясь усталостью. В этот момент я повернул голову вправо. Туда, где стояли УАЗы «таблетки».
У края бетонной площадки, недалеко от стоянки, из-за машины вышла Тося. Её глаза быстро шарили по аэродрому, пока не остановились на мне.
— Сан Саныч, я… — услышал я генерала, но он тут же посмотрел в сторону Антонины.
Она подняла руку и, прикрывая рот ладонью, помахала нам. Я поднял руку вверх, сжав кулак, и показал ей большой палец.
Тося медленно кивнула, а затем она снова нырнула в салон «таблетки». Дверь с грохотом закрылась, и машина медленно уехала.
— Виноват, Сергей Викторович. Супруга переживает.
— Понимаю. Она у тебя военный врач? — спросил Гаранин.
— Фельдшер. Сразу пошла помогать.
Генерал кивнул, но он ждал не объяснения наличия на аэродроме моей супруги.
— Так что там с возможностью «не ударить», — напомнил Гаранин.
Сергей Викторович был мной уважаем. Так что мне бы не хотелось отделываться дежурной фразой: «не было другого варианта».
— Разрешите, я откровенно отвечу. Возможность была. Надо было не отдавать «новой грузинской власти» оружие и технику. Да и войска из Тбилиси и других городов не выводить. Но не мне судить. Дело ведь… государево, — ответил я.
Беслан Аркаев, стоявший рядом, даже надул щёки от напряжения. Такой откровенности он явно не ожидал. А вот Гаранин, кажется, ожидал что-то подобное.
Генерал расправил в руках кепку, поправил растрепавшиеся седые волосы и медленно кивнул.
— Может быть, и так.
Гаранин вдруг усмехнулся, и лицо его разгладилось. Он крепко, по-мужски, сжал моё плечо и быстро направился в сторону белой «Волги», которая уже ждала его недалеко от вертолёта.
— Ну ты даёшь, Саныч. Я думал, нас сейчас прямо здесь повяжут. А он «спасибо»… — выдохнул Беслан, вытирая платком мокрую шею.
— Была вероятность. Но ещё не вечер, так что рекомендую подготовиться морально к написанию «мемуаров», — ответил я.
— В смысле? Каких ещё «мемуаров», — удивился Беслан.
— Обыкновенных. Они обычно начинаются со слов: «На поставленные вопросы могу…» и так далее.
Аркаев согласился с тем, что впереди у нас могут быть дни и ночи писанины, разговоров и разбирательств. Но всё это мелочи по сравнению с тем, что могло бы быть, не ударь мы по войскам Госсовета.
— Ладно, пошли смотреть, что нам прилетело, — сказал я, поворачиваясь к вертолётам.
Первым делом мы подошли к борту Беслана. У него было несколько пробоин. Пару больших дырок и несколько малых, а блоки НАРов совершенно пусты. Если быть кратким, то всё у данного Ми-24 хорошо.
А вот у моей машины, от которой до сих пор шёл сильный жар, дела были чуть хуже. Техники уже суетились вокруг, подкатывая стремянки. Паша Иванов, старший инженерно-технической бригады моего полка, хмуро качал головой, водя пальцем по фюзеляжу.
— Ну, командир, ты этого «шмеля» и погонял. Я такое только в Сирии видел, — сказал он, пропуская меня на стремянку.
Я поднялся наверх, чтобы посмотреть на повреждения в районе отсеков двигателей.
— Не критично, — оценил я.
Повреждения и правда были, но к счастью, не фатальные. Осколки от снарядов зенитной установки или близкого разрыва ракеты ПЗРК посекли левый борт в районе двигателей.
— Больше на 23-й калибр похоже, — заметил техник, стоявший наверху рядом со втулкой несущего винта.
— Согласен.
На капотах двигателей, ближе к выхлопным патрубкам, зияло несколько рваных дыр размером с кулак. Ещё одна пробоина была в районе вентилятора.
— Жизненно важные не задело, — сказал я, проводя рукой по шершавой пробитой поверхности.
— Повезло, — отозвался техник, открывая капот и заглядывая внутрь.
— Скоро восстановите, Паш? — спросил я у Иванова.
— Сан Саныч, а куда мы денемся⁈ — хмыкнул он, доставая из кармана пачку «Союз-Аполон».
— Заплаты поставим, закрасим и будет как новая. Дырки на капотах залатаем накладками. К утру, командир, борт будет в строю, — отозвался один из техников.
— Добро. Если что-то надо — сразу мне. Я в штабе. Ну или… там, — указал я в сторону санчасти.
Я спрыгнул на бетон, ещё раз похлопал вертолёт по тёплому фюзеляжу, словно благодаря верного коня.
— Ну, не болей, — тихо произнёс я, и ещё раз всех поблагодарил.
Пока мы с Бесланом шли со стоянки, со стороны КПП въехала колонна автобусов под охраной двух БТРов с советскими флагами. Следом потянулись армейские «Уралы» и ещё несколько гражданских автобусов «ЛАЗ». Из окон смотрели бледные, испуганные лица женщин и детей. Колонна двигалась в сторону гарнизонного общежития и столовой.
Только мы прошли стоянку вертолётов, как за спиной вновь послышался звук тормозов УАЗа.
На краю бетонки царило оживление, граничащее с хаосом. Среди толпы беженцев и военных возвышалась фигура командира эскадрильи, подполковника Георгия Завиди. Он был красным, взмыленным и, казалось, пытался быть в трёх местах одновременно.
— Ора маджь, Верухин! Где Верухин⁈ Где этот кормилец, которого я сейчас тушёнкой накормлю, как он меня обещаниями, — гремел его бас, перекрывая гул аэродромной техники.
К Гоги подошёл невысокого роста офицер с небольшим пузом.
— Почему люди до сих пор на ветру стоят? Я что приказал? Детей в тепло! Женщин в клуб!
— Так я же…
— Туда же! Быстро всех обогреть, накормить и спать уложить. В 21:00 просмотр программы «Время», — указал на казарму Георгий.
К нему подбежал запыхавшийся прапорщик.
— Товарищ подполковник, в клубе людей много, а матрасов не хватает.
— Свой тащи. И мой. Из казармы тащи, со склада бери! Ора, чтобы через тридцать минут… нет, через двадцать пять минут все были размещены. И начпрода ко мне!
— Я здесь командир, — вновь доложил ему невысокий офицер.
— Слушай, а чего ты ещё здесь⁈ Быстро кормить! Чтоб чисто халал был. И если надо, барана порежь, — рявкнул Завиди.
Раздав ещё пару десятков указаний, Гоги развернулся и направился к нам с Бесланом.
— Ора, Сандро! Слышал, слышал, что вы там устроили. Гаранин уже у меня, рвёт и мечет, но вроде доволен. Пошли, — сказал Георгий и вытер лоб платком.
Он взял меня под локоть и потащил в сторону штабного здания.
— Долг перед страной — это всё замечательно, но бардак на аэродроме знатный, — бурчал Гоги на ходу.
— Справимся. Всё равно скоро всех будут вывозить в Союз, — ответил я.
— Да я не против. Близкий, а вот как они это делать будут? Воздушный мост? Так всё грузины контролируют своим ПВО. С ними теперь договариваться. В Сухуме теперь нет власти, — разводил руками Георгий.
Он объяснил, что председатель Верховного Совета Абхазской ССР Ардзинба и все остальные политические деятели республики перебрались в Гудауту. Теперь она является временной столицей.
Похоже, что всё идёт как и в моём прошлом. Сухум может вскоре перейти под контроль грузинских войск.
В кабинете Завиди стоял сизый табачный дым. Генерал Гаранин сидел за столом подполковника, мрачно глядя на экран работающего в углу цветного «Рубина».
На экране, сквозь лёгкую рябь помех, выступал Эдуард Шеварднадзе. Его седая шевелюра и характерный прищур были знакомы каждому в Советском Союзе. Голос «Белого Лиса» звучал мягко, но в интонациях сквозила сталь. Он говорил о «нерушимости границ», о «наведении конституционного порядка» и о том, что Грузия не потерпит сепаратизма.
— … мы будем вынуждены принять самые жёсткие меры для защиты суверенитета, — вещал голос из телевизора.
Он только недавно говорил, что ничего не знает о вводе войск в Абхазию. А тут уже чувствует себя полководцем.
Гаранин встал со своего места и подошёл к телевизору, чтобы сделать тише.
— Присаживайтесь, товарищи, — кивнул он на стулья, подойдя к карте.
Завиди же пристроился у открытого окна. Ну или как его Гоги обычно называл, кондиционера.
— Сергей Викторович, тут на базе теперь… — начал говорить Завиди, но генерал резко оборвал его, махнув рукой.
Он подошёл ко мне вплотную, глядя прямо в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, сканирующий.
— Кратко. В ходе выполнения полётного задания вы обнаружили ведение артиллерийского огня по жилому массиву военного городка. Приняли решение на подавление огневых точек противника. Цели уничтожены. Затем обнаружили колонну бронетехники противника. В результате удара её остановили. Ничего не упустил?
Гаранин замолчал, но желваки на его скулах ходили ходуном. Я кивнул, подтверждая слова Сергея Викторовича.
— В Генеральном штабе телефоны раскалились. В Тбилиси вопят о вероломном нападении на их «мирные силы правопорядка».
— Я так и думал, что порядок наводят с помощью «Градов», — с сарказмом ответил я.
Генерал прошёлся вдоль стола и выдохнул.
— Вы всё правильно сделали, сынки. Если бы ждали приказа, нам бы сейчас эвакуировать было некого. Так что, спасибо вам. От меня лично. С округом и Москвой я разберусь. А там и Тбилиси заткнётся. И готовьте дырочки на кителях. Хотя сначала, скорее всего, выговор влепят. Для проформы. Так что и служебные карточки тоже, — улыбнулся генерал и пошёл на своё место.
Тут зазвонил телефон, и Гаранин быстро поднял трубку.
— Да. Слушаю. Какие козы? Какие бараны? Вы куда звоните, молодой человек⁈ Куда…
Генерал вдруг остановился и посмотрел на Завиди.
— Георгий Михайлович, там какие-то… «бараны» пришли. Проверь, как там людей кормят.
Подполковник Завиди понятливо кивнул и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Гаранин сел и посмотрел на нас с Бесланом.
— Ваша выходка… скажем так, добавила перца в этот суп. Грузинская делегация в бешенстве. Они выкатили официальную ноту протеста. По их данным, в результате налёта погибло трое гвардейцев. Ещё более десятка раненых. Но больше всего их, похоже, взбесило не это. Вы им артиллерию с землёй сравнял. Два «Града», гаубицы, боекомплект детонировал так, что в Тбилиси, наверное, слышно было. Они потеряли серьёзный аргумент в споре. И это, как ни странно, сделало их сговорчивее на переговорах.
— Наверняка хотели шантажировать нас и лабораторией, и людьми в военном городке, — предположил Беслан.
Гаранин кивнул и взял со стола лист бумаги с записями. Он потёр переносицу и приготовился продолжить.
— В общем так. Есть предварительные итоги переговоров. Договорились о разведении войск. Абхазская сторона согласилась вывести все свои вооружённые формирования из Сухума. Особенно это касается мобилизованных ополченцев.
Я молчал, сжимая кулаки на коленях. Я знал, чем это пахнет. В моём будущем, в той, другой жизни, это называлось «сдачей позиций». Отвод войск всегда заканчивался тем, что грузинская гвардия входила в пустой город.
— Сухум фактически переходит под контроль Госсовета Грузии.
— Они не будут соблюдать договорённости, товарищ генерал. В оставленный город введут войска и начнутся погромы и грабежи, — тихо сказал я.
Гаранин внимательно посмотрел на меня.
— Я знаю, что ты так думаешь, Сан Саныч. Я тоже иллюзий не питаю. Но приказ есть приказ. Мне было поручено настаивать именно на этом. Наша задача — обеспечить этот отвод и не допустить бойни.
Гаранин встал, опираясь руками о стол, и понизил голос. Он криво усмехнулся, перед тем как говорить.
— А теперь слушайте. Звонили из Москвы. Из Генштаба и из МИДа. Говорят, что мы тут охренели. Там, в высоких кабинетах, вашу атаку посчитали «трагической ошибкой» и «превышением полномочий». По их мнению, никакой реальной угрозы жизни граждан СССР не было. Мол, это была просто демонстрация силы для абхазских сепаратистов со стороны Грузии, а мы чуть не сорвали мирный процесс.
— Демонстрация силы⁈ — вскочил с места Беслан. — Товарищ генерал, я тоже видел разрывы во дворах! Я видел, как они перезаряжали пакеты! Если бы мы не ударили…
— Сядь! Нам верят и знают, как было на самом деле, — усадил я Беслана на место.
Гаранин прокашлялся и закурил.
— Я сказал этим… политиканам, куда им идти. Вежливо, конечно, но по сути — именно туда. Сказал, что связь была плохая, обстановка неясная, действовали по инструкции.
Он тяжело вздохнул и посмотрел на портрет президента Русова на стене.
— Но это пока. Сюда скоро прилетят большие люди. Какое-то высокое начальство, чтобы лично проконтролировать процесс «примирения». Ваша задача сейчас — никакой самодеятельности. Нам сейчас нужно любой ценой не допустить эскалации, пока мы не вывезем всех, кого можем. Вы меня поняли?
— Так точно, товарищ генерал, — громко ответил Беслан.
Гаранин посмотрел на меня, и я просто молча кивнул. Сергей Викторович устало потёр висок и подошёл к телевизору, чтобы сделать громче.
— Вот и отлично. Идите, и спасибо ещё раз. Москва может считать это ошибкой, но я считаю, что вы спасли сотни жизней. А история… история нас рассудит.
Мы выпрямились и направились к двери. Пока мы шли к выходу из кабинета, по телевизору звучал голос Шеварднадзе. Он продолжал обещать мир и порядок. И что-то мне подсказывает, что этому уже никто не верил.
Выйдя из штаба, я направился в санчасть. Здание было переполнено. В коридорах стоял густой, тяжёлый запах йода, хлорки и других атрибутов медицины.
— Мне бы Антонину найти. Не подскажете, где она? — подошёл я на пост медсестры.
— Она в перевязочной. Помогает доктору.
— Спасибо, — кивнул я и пошёл в направлении указанного помещения.
Я заглянул в перевязочную через приоткрытую дверь. Тося была там. Она ловко бинтовала руку какому-то пожилому мужчине. Её лицо было серым от усталости, под глазами залегли тени. Я не стал её отвлекать. Просто тихо прикрыл дверь и опустился на деревянную лавку в коридоре.
Расстегнув куртку комбинезона, я прислонился спиной к прохладной стене, вытянул гудящие ноги и огляделся.
Очередь на перевязку двигалась медленно. Здесь не было истерик, никто не кричал. Люди сидели молча, погружённые в оцепенение. Напротив меня сидела молодая женщина с пустым взглядом, прижимая к груди своего младенца, укутанного в одеяло. У другой мамочки рядом, на руках спал мальчик лет шести.
Его лицо было чумазым, на щеке был след от копоти. Но спал он крепко, по-детски безмятежно. В руке, судорожно сжатой даже во сне, он держал самодельный бумажный самолётик. Обычный тетрадный листок, сложенный неумелыми детскими пальцами. Но на крыльях красным фломастером были нарисованы звёзды.
Глаза у меня начали слипаться. Шум в коридоре, состоящий из тихих разговоров, звяканья инструментов и плача ребёнка где-то в глубине, превратился в монотонный гул, похожий на шум прибоя. Я попытался стряхнуть дрёму, но усталость наваливалась всё сильнее. Голова сама собой откинулась назад, стукнувшись о стену, но я этого почти не почувствовал. Темнота накрыла меня мгновенно.
Очнулся я оттого, что шее стало тепло и мягко. Запаха хлорки больше не было, пахло чем-то родным. Это был запах полевых цветов столь знакомого аромата духов. Ну и чуть-чуть пахло спиртом. Я открыл глаза, но не сразу понял, где нахожусь.
Я лежал на лавке, а моя голова покоилась на коленях у Тоси. Она сидела, прислонившись к стене, и тихо перебирала мои волосы. Её рука была тёплой и, как всегда, нежной.
— Проснулся? — спросила она.
Её голос звучал тихо, почти шёпотом. Я попытался привстать, но она мягко удержала меня.
— Лежи. Ты и так устал.
— Да ты тоже не присела сегодня, — ответил я и, поднявшись, сел на лавку.
— Как там? — хрипло спросил я, прочищая горло.
Тося грустно улыбнулась уголками губ.
— Нам повезло, Саш. Среди тех кого привезли, погибших нет. Раненых много, есть тяжёлые, осколочные… Но все живы.
Она замолчала, когда её пальцы замерли у меня ладони.
— По радио говорят, что в Очамчирском районе настоящий ад. Грузины идут по сёлам, жгут дома. Люди бегут в леса. Там бойня, Саша.
Жена сжала мою руку чуть сильнее. Я знал, что будет на этой войне только хуже.
— Мы не можем быть везде, Тось.
— Я знаю. Просто… страшно. Что будет дальше?
Прошло несколько дней. Война так и не остановилась. И дальше было именно то, что я предсказывал Гаранину.
Прошло несколько дней, наполненных тревожным ожиданием и бесконечным гулом транспортных самолётов, вывозящих семьи военных и курортников, застрявших в этом пекле.
Мой прогноз сбылся с пугающей точностью. Договорённости, подписанные высокими чинами под звон бокалов, оказались фикцией. Абхазская сторона, поверив гарантиям Москвы, выполнила условия. Они вывели свои отряды из Сухума, отвели ополченцев за реку Гумиста. Город остался открытым.
Грузины же, под командованием Тенгиза Китовани, и не думали останавливаться. Как только последний грузовик с абхазскими бойцами покинул город, гвардейцы Госсовета Грузии вошли в Сухум.
Это был не ввод миротворцев, это была оккупация.
Новости, приходившие в штаб отдельной эскадрильи, становились всё мрачнее. Грабежи, мародёрство, расстрелы. Война, вместо того чтобы затухнуть, раскручивала свой маховик с новой, чудовищной силой. Пружина сжалась, чтобы ударить больнее.
Мы же занимались тем, что обеспечивали эвакуацию наших граждан. Теперь при появлении советских вертолётов, грузинские войска либо терялись, либо оставляли технику на месте.
В один из дней я вновь готовился лететь на сопровождение. Я стоял у своего отремонтированного Ми-24. Заплаты на капотах блестели, отличаясь оттенком от выгоревшего на солнце камуфляжа. Машина была готова к вылету.
На стоянке было жарко. Бетон, нагретый южным солнцем, пышил жаром, искажая воздух над полосой. Я заканчивал предполётный осмотр, когда к нашему вертолёту с визгом тормозов подлетел УАЗ Гоги. Дверь распахнулась ещё до полной остановки, и наружу выбрался Завиди.
Георгий был верен себе. Его взгляд коршуном упал на ветошь, которую техник неосторожно оставил на стремянке.
— Это что такое⁈ — рявкнул подполковник так, что, казалось, лопасти вздрогнули.
— Мы это используем… — начал техник, но Георгий уже включил полные обороты.
— Ора! Почему на стоянке бардак? Тряпки разбросаны! Вы что, хотите, чтобы её в воздухозаборник засосало? Чтобы я вас потом по всему побережью собирал вместе с экипажем⁈
Бедный техник вытянулся в струнку, бледнея на глазах.
— Виноват, товарищ подполковник! Сейчас уберу!
— Не «сейчас», а вчера надо было! — бушевал Завиди, тыча пальцем в несчастную тряпку. — Распустились тут! Война у них, видите ли! А дисциплину никто не отменял! Чтоб через пять минут здесь блестело, как у кота… глаза!
Выпустив пар, он тяжело вздохнул, взял ветошь и… вытер ею массивную шею.
— Не жалеешь ты себя, — улыбнулся я.
Гоги повернулся ко мне. Тон его мгновенно сменился на деловой.
— Сандро, вот твоих архаровцев я прям за близких считаю. Слушают задачу. Всё делают. Не, мои джигиты тоже орлы, но с ними ещё работать надо.
— Ты что-то хотел? — спросил я.
— Да. К нам летит борт. «Тушка» сто тридцать четвёртая. На борту представители из Министерства Обороны. Лампасы, «капусты» на фуражках, все дела.
— Не верят они нашим докладам? Говорят, сгущаем краски? — уточнил я.
— Хотят лично убедиться, что тут «всё под контролем» и мы просто паникёры. В общем, надо их встретить и посадить так, чтобы ни один волос с их генеральских поп… то есть, голов не упал.
— Понял, — кивнул я. — Работаем по стандарту?
— Да. Ты ведущий, возьми ведомым Беслана. Взлёт по готовности, встречаете борт над морем, ведёте по глиссаде до касания.
— Понял.
В назначенное время пара наших «шмелей» уже рулила на исполнительный. Двигатели выли, набирая обороты, лопасти рубили густой горячий воздух.
— Лачуга, 317-й, паре взлёт, — запросил я руководителя полётами.
— Взлёт разрешаю.
Мы аккуратно оторвались от бетона. Опустив нос, начали разгон. Под нами замелькали виноградники, крыши домов, и бескрайняя синева Чёрного моря.
Погода стояла изумительная, как назло. Небо чистое, пронзительно-голубое и ни облачка. Море внизу искрилось миллионами солнечных зайчиков, лениво накатывая бирюзовые волны на гальку.
Но стоило повернуть голову влево, в сторону Сухума, как идиллия рушилась. Там, над зелёными холмами и городскими кварталами, поднимались чёрные, жирные столбы дыма. Где-то далеко, у реки Гумиста был виден чёрный дым.
Мы встали в круг над аэродромом, барражируя на высоте трёхсот метров. Я внимательно осматривал береговую линию и «зелёнку» предгорий. Пока всё было чисто. На сам аэродром Бомбора и без нас никто не лез.
— Лачуга, 85460, подхожу к четвёртому, 600, — ожил эфир.
Голос лётчика Ту-134 был спокойным, безэмоциональным.
— 460-й, удаление 20, горизонт до входа в глиссаду, — ответил руководитель зоны посадки.
Мы с Бесланом заложили вираж, чтобы пристроиться по бокам от самолёта и чуть выше него, контролируя сектор под ним. Я сделал широкий круг над сушей, проверяя посадочный курс.
Внизу проплывали холмы, густо поросшие лесом. Местность пересечённая, идеальная для засады. Любая складка могла скрывать человека с ПЗРК.
— 202-й, я пройду над «зелёнкой», — скомандовал я ведомому.
— Принял, — ответил Беслан.
Я снизился, проходя над верхушками деревьев. Глаза привычно искали неестественные блики, движения и вспышки.
— Справа чисто, — тихо сказал по внутренней связи мой оператор.
— Понял.
И вдруг я увидел.
Из-за лесистого гребня, километрах в трёх от торца полосы, медленно поднимался вертолёт.
Это был Ми-24. Такой же «крокодил», как и мы. Тот же хищный профиль, те же крылья. Но камуфляж был другой. А на борту, там, где у нас сияла красная звезда, была семиконечная красная звезда.
Такой был у ВВС Грузии.
Прячась за рельефом, он начал подъем. Вертолёт выходил на позицию для атаки. Нос его машины доворачивал в сторону траектории глиссады, туда, где на полосу снижался самолёт с пассажирами.
