На набережной Невы

Вечер. На набережной Невы, около Гагаринских мостков, часа два шныряет угрюмого вида пожилой мужчина с усами и щетинистыми бакенбардами. Холодный ветер, пронизывая плохенькое пальтишко с кошачьим воротником и короткими рукавами, заставляет мужчину жаться от холода. Вот он нахлобучил до ушей свою замасленную фуражку, вот поднял дыбом меховой воротник. Время от времени мужчина останавливается, прислоняется к гранитной набережной и, вынув из кармана трубку-носогрейку, набивает ее табаком. Покурит, поплюет, спрячет трубку в карман и снова начинает ходить. Бесцельное хождение мужчины давно уже обратило на него внимание городового, стоявшего на посту. Городовой наконец крикнул ему:

– Что ты слонов-то здесь на набережной зря водишь?! Неужто нет тебе другого места? Словно грешная душа перед смертью маешься! Чего ты тут?

– А тебе какое дело? – огрызнулся мужчина. – Что я у тебя, место здесь протоптал, что ли?

– Как мне какое дело! Ты для меня подозрительный человек.

– Скажите, какое начальство выискалось! Не больно-то распоряжайся! Я сам отставной солдат.

– Важное кушанье – отставной солдат! Да и не написано у тебя на лбу, что ты отставной солдат. Иди отсюда прочь, пока цел.

– А вот не пойду, – упрямился мужчина и остановился, прислонясь спиной к граниту.

Городовой смерил его взором с ног до головы и сказал:

– Что ж ты, здесь всю ночь слоняться будешь?

– Да, всю ночь.

– Неву караулить будешь?

– Да, Неву караулить буду. А вот как начнет ломать лед на реке, я сейчас и уйду. Тогда хоть и проси меня остаться, так не останусь. Не больно-то приятно на таком ветру…

– Пристанища у тебя ночного нет, что ли?

– Есть пристанище. Даже, может быть, еще и почище твоевонного у меня пристанище, а вот заказано мне Неву караулить, и буду ее караулить.

– Да ты и в самом деле?

– Что «в самом деле»?

– А про Неву-то? Неужто и в самом деле тебе заказ, чтоб Неву караулить?

– А то нет, что ли? Стал бы я в эдакое сиверное время по своей охоте целую ночь лед караулить! Дожидайся, как же… Нашел дурака! А вот приказано мне здесь стоять до разлому льда и обещано три рубля, так я и стою.

– Кто ж тебе приказал? – расспрашивал городовой.

– Само собой, барин.

– А ты из каких?

– В камардинах служим у господина на Сергиевской.

– Не врешь, так правду говоришь. В каком же чине у тебя барин?

– Коли по-военному считать, то с полковником вровень, а то так и больше, – отвечал мужчина, зевнул, почесал щетинистые бакенбарды, вынул из кармана пальто трубку и, набив ее табаком, начал закуривать.

– Очень уж ты мне подозрительный человек-то выглядишь, – сказал ему городовой.

– В больнице месяц вылежишь, так заневолю будешь подозрительным.

– Хворал?

– Не хворал, а взаместо спирту по ошибке кислоты выпил, ну и отвезли, потому что нутро пожег.

– Как же это ты так? – заинтересовался городовой и уже самым дружелюбным манером стал рядом с подозрительным человеком…

– Да все из-за барина. Завсегда у него евонный спирт пил, а тут возьми он да и перемешай у себя в кабинете банки. Мне не сказал, а перемешал. Я хватил сгоряча-то, ан вижу, не то. Зажгло у меня все нутро, я и заорал благим матом.

– Как же это ты так… Нешто это возможно?

– Почем же я знал, что банки перепутались? А спирт у него всегда был отменный. Он вот поймает какую-нибудь летучую мелкопитающуюся, сейчас ее в банку посадит и спиртом нальет. У нас в кабинете и уродцы всякие в спирту, и лягушки, и ящерицы… Всякой этой погани сколько угодно… Ну и спирт завсегда в запасе стоит, – рассказывал мужчина.

Городовой закурил у него от трубки папиросу и спросил:

– Что ж твой барин-то, доктор, что ли?

– Нет. Врослых ребят он в Академии наук учит. Обучает, как всякая насекомая прозывается и что она жрет.

– Стало быть, все-таки из ученых?

– То есть так учен, что даже всякие умственные заблуждения у него начались. В уме повихляние сделалось. Учти сам, коли ежели банку со спиртом на кислоту перепутал.

– Да ведь это ты перепутал, а не он.

– Сначала он, а потом я. Не перепутай он – и я не перепутал бы. Уж он потом и убивался из-за меня, когда я в больнице-то лежал. Пришел меня навестить и говорит: «Лучше бы я тебе, – говорит, – Илья, на четверть водки пожертвовал, коли бы знал, что ты вместо спирта кислоты хватишь». Сахару мне принес, чаю.

– Хороший, значит, человек.

– Еще бы не хороший! Шестой год у него живу. Живем душа в душу. Он у себя в кабинете книжки читает, а я у себя в каморке сапоги шью. В этом направлении и существуем. А вот сегодня послал меня на всю ночь Неву караулить. «Как, – говорит, – лед начнет ломать на Неве, так, говорит, ты сейчас и беги ко мне домой, и ежели я сплю, то буди меня». Очень, видишь ли ты, любопытно ему, как лед на Неве ломает и как он расходится. «Живу, живу, – говорит, – в городе Петербурге, а ни разу не видал, как Нева расходится». Ну, пообещал мне за караул три рубля.

– Ах, так вот из-за этого ты здесь и слонов водишь, – сказал городовой.

– Само собой, из-за этого. А то неужто бы я стал зря по Неве шляться, – отвечал мужчина, затягиваясь из трубки табачным дымом и поплевывая. – У меня уж и то такое головное воображение, чтоб сходить в питейный и погреться. Здесь питейный-то далеко?

– А вот тут за углом в переулке. Здесь водка важная, хорошую водку дают, – отрекомендовал городовой и даже причмокнул языком.

– А теперь еще не заперто?

– Нет, не заперто. Всего только одиннадцатый час в начале. Ахти! Три часа мне еще стоять на посту. Иззяб… Сам бы выпил, ежели бы можно было отлучиться.

– Так я принесу сюда сороковку… Вот вместе и выпьем.

– Будь другом, принеси. Да, кстати, уж и закусочки в мелочной лавочке захвати на пятачок. Трески можно взять и хлебца.

– Ага! А давеча ругаться начал. Стой тут и карауль Неву, а я сейчас… Только коли ежели лед трескаться начнет, то ты беги за мной в кабак. Прозеваю лед – и нагоняй от барина мне будет, да и трех рублей не получу. Не подведи.

– Ну, вот еще… Знамо дело… Да ты не бойся… лед еще не скоро…

– Я живо… – проговорил подозрительный мужчина и побежал в кабак за водкой.