В биржевом сквере
Прибыли иностранные пароходы и навезли из заграницы попугаев, собак, птичек-неразлучек, раковин, черепах, ящериц и золотых рыбок для аквариумов. Все это выставлено на продажу в биржевом сквере на Васильевском острове. Около шкафчиков, в которых продаются эти предметы, стоят иностранные матросы в вымазанных смолой штанах, в кожаных куртках, в каких-то полу-жокейских фуражках с длинным козырьком и непременно с коротенькими трубками в зубах. Сюда стекаются покупатели для приобретения заморских зверей, заходят по праздникам артельщики с женами, няньки с ребятами. Все они смотрят на выставленные предметы, приторговываются, спрашивают цены. Иностранцы очень неохотно отвечают на вопросы простой публики, не выпускают трубок из зубов и то и дело сплевывают после крупной затяжки.
– Тише ты! Энглиш бой – горшок с дырой! – останавливает иностранца артельщик в темно-синем картузе с необыкновенно глянцевым козырем. – Не видишь нешто, смоленое твое пузо, что мимо тебя дама идет? Нешто можно на пальты дамам плеваться? Стань вот с этой стороны, Мавра Алексевна, – говорит он жене. – Ведь они скоты, никакой политичности не понимают.
– Какая уж тут политичность, коли тальму мне оплевал, – отвечает та.
– Почем вот эта самая раковина-то у тебя? – спрашивает артельщик матроса.
– Рубель, – цедит тот сквозь зубы и в подтверждение показывает указательный палец.
– А по загривку за рубель-то не хочешь? Ведь там у вас в ваших землях вся эта дрянь по берегам морей валяется. Цванциг копекен хочешь?
Матрос молчит.
– Чего ж ты не отвечаешь, дерево стоеросовое? Цванциг копекен хочешь? – повторяет вопрос артельщик. – Не хочешь?.. Ну, жди дураков за рубель. Ну, а вот эта крокодила маленькая в баночке почем? Ви филь костет?
Матрос растопыривает пальцы обеих рук и три раза машет ими в воздухе.
– Ты у меня языком говори, а нечего по-балетномуто разговаривать! Здесь не киатр.
– Не понимай… – отрицательно качает головой матрос.
– Здесь не понимай, а небось в кабаке так все понимай. Ах, черти лимонские! Ну, сколько же эта махонькая крокодила стоит? Ви филь? Видишь, я тебя по-немецкому спрашиваю. Ты гамбургской, что ли?
– Гамбург, – кивает головой матрос.
– Вот это небось понял, чертова перечница. Берешь по гривеннику за крокодилок-то? Пару возьму.
– Дрейсиг копекен, – отвечает матрос.
– За пару дрейсиг копекен?
– Нет пар… Один…
– Куда нам такую гадость, Митрофан Гаврилыч? – останавливает мужа артельщица. – Ты лучше канарейку купи. Она будет дом опевать. А что такое крокодилка?
– На окошко в банке поставим, говядиной будем кормить. В господских домах на окнах завсегда нынче всякие черепахи да крокодилки стоят. Канарейки-то уж давно из моды вышли. Хочешь, вейка, двугривенный за пару?
– Ейн пар костет…
Матрос опять растопыривает пятерни и шесть раз машет ими в воздухе.
– Ну не подлец ли ты после этого? Ну чего ты руками-то машешь? Ты языком скажи, сколько… Ведь в кабак или в портерную зайдешь, так всякий цифирь понимаешь, который тебе там скажут, а здесь глухонемого из себя строишь.
– Пойдем, Митрофан Гаврилович. Ну что с ним, безобразником, разговаривать, – говорит артельщица.
– Не безобразник он, а ферфлюхтер.
– Was? Ich bin verfluchter? – сверкает глазами матрос и сжимает кулаки.
– Чего ты взбеленился-то? Боксом попотчевать хочешь? Мы, брат, сами попотчуем. Мы этого не боимся. Видали… А много куражиться будешь, так мне стоит только наших артельщиков кликнуть, то так тебя отрезвонят, что и своих не узнаешь! Ну-ка, сунься…
– Оставьте, Митрофан Гаврилыч… И что вам за охота связываться со всякой сволочью! – останавливает мужа артельщица. – Уйти лучше, а то меня зашибет.
– Нет, я ему показал бы… Мы таких-то до полусмерти в Кронштадте учили. Пойдем, Мавра Алексеевна, – дергает артельщик жену за тальму и отходит.
– Rindvieh… Esel… – бормочет ему вслед матрос.
– Что? – оборачивается артельщик. – Ты поговори у меня еще, так я тебе из физиомордии-то уксусницу с горчичницей сделаю. Я вот схвачу черепаху да глотку тебе ею и заткну.
– Как он тебя назвал-то? – спрашивает артельщица.
– Черт его знает, как! А только как-то по-своему выругался. Я те уйму, кожаную куртку!
К матросу подходит купец с маленьким сынишкой и женой.
– Попугая мне хорошенького нужно, – говорит он. – Только смотри, чтоб без ругательных словес… Выбирай, Анна Матвеевна, которого повеселей.
– Папагай? Есть папагай… – отвечает матрос. – Вот папагай…
– По синенькой за штуку продаешь, что ли? – спрашивает купец, но не получает ответа. – Не понимаешь, что я говорю? Пять целковых, что ли, попугай-то твой стоит? А? И этого не понимаешь. Ну, как с таким одром разговаривать?
– А вы выньте бумажник, да и показывайте ему по переменке все деньги. Живо поймет, – нашлась супруга.
– Лучше уж перстами будем действовать. Попугай-то твой столько стоит, что ли? – задает вопрос купец и растопыривает пятерню руки.
– Не… Папагай… Ахцен рубль.
– Пес его знает, что он такое городит! Давай сюда счеты. По счетам нам будет свободнее торговаться. Есть у тебя счеты?
Матрос в недоумении смотрит на купца и искривляет в улыбку рот, в котором все еще трубка.
– Какие у них, господин купец, счеты! – замечает стоящая около чуйка. – Они на этот счет самый неосновательный народ и даже не понимают, что такое счеты. Уж и здешние-то немцы, так и то… Вон у нас на фабрике есть один немец, Герасим Карлыч… При машинах в англичанах живет. Принесешь ему счеты, начнешь по ним штрафы у рабочих высчитывать – ничего не понимает. Хоть ты его расказни – ничего не понимает. А схватит бумажку, попишет карандашом и все как следует подсчитает. Попугайчика покупаете?
– Да вот думаю, супруге на забаву… чтобы поменьше орехов грызла. Все-таки хоть занятие какое-нибудь будет, – отвечает купец. – А то ведь они у нас дома как: или языки чешут, или орехи грызут, или на картах гадают. А будет птица – так забота лишняя.
– Уж будто у нас так мало забот? А чулки-то кто же вам штопает, кто пуговицы пришивает? – откликается жена. – Просто вы захотели новомодным манером жить, чтобы на аристократской ноге – ну, и надо вам, чтоб птица была. А для меня попугай даже никакого вкуса, потому я кошек люблю.
– Так почем же, мусью немец, у тебя попугаи-то? – спрашивает купец матроса.
– Ахтцен… – отвечает тот и показывает на пальцах.
– Стой! Стой! Чего руками-то машешь… Ты вот возьми карандашик да и напиши мне цифирь. Есть карандаш?
– Не понимай… – отрицательно машет головой матрос.
– И цифирь не понимаешь? Ну, народец! Так ты вот что… Ты возьми ножик да и наделай мне зарубок вот тут на столе. Есть ножик? На, вот тебе ножик.
Купец достал из кармана складной ножик и начал делать им зарубки на столе. Сделав пять зарубок, он спросил:
– Столько рубель?
Матрос взял от него ножик и продолжал делать зарубки.
– Стой, стой! Куда ты? Раз, два, три…
Купец стал считать. В таком примитивном порядке начался торг на попугая.
