Самый сэрдечный пэсна

По приезде во Владикавказ я отправился осматривать город. Прошел длинный бульвар из конца в конец, обстроенный белыми каменными одноэтажными и двухэтажными домами, с пыльными проездами по бокам. По бульвару бродили офицеры в белых кителях, армяне в фуражках, персияне и горцы в бараньих шапках. Я вышел на берег Терека, свернул на мост, остановился на нем и начал любоваться быстрым и бурливым течением реки, с шумом катящей в три-четыре протока свои мутные волны, с пеной разбивающиеся о камни. На отмелях, как раз в нескольких шагах от моста, на виду проходящих и проезжающих, купались мужчины с бритыми и небритыми головами. Иные, стоя по колено в мелкой реке, даже перекликались с проходившими по мосту мужчинами в бараньих шапках на своем гортанном наречии. День приближался к концу, жара спадала, был шестой час вечера. Воздух сделался особенно прозрачным и позволял видеть даже дальнейшие очертания снеговых гор. Вид на горы был великолепный. Они пестрели всеми цветами радуги: зеленым, серым, желтым, белым, розовым и лиловым. Проехал по мосту черномазый черкес в двухколесной скрипучей арбе на волах, нагруженной арбузами и дынями, и словно лаял отрывистым голосом, предлагая желающим свой товар. Вдруг мне бросилась в глаза довольно оригинальная вывеска, прибитая на доме у моста. Она изображала желтый самовар с красными ручками. Из трубы самовара валил дым. Вокруг веером были намалеваны зеленые чашки, а внизу была подпись: «Новооткрытый трактир». Меня мучила жажда, и я тотчас же вошел в этот трактир. В большой, но низенькой комнате, уставленной маленькими столами с грязными салфетками, у одной стены виднелась буфетная стойка с чайниками, а у другой стоял орган. За двумя столиками сидели пестрые ермолки и ели арбузы, черпая из них содержимое деревянными ложками, а за третьим – какой-то плюгавенький чиновник в сюртуке со светлыми пуговицами помещался перед графинчиком водки и покуривал папироску. Я тоже сел за отдельный столик. Ко мне подскочил половой – маленький армянин с черными усами шире своего лица. Он был в темном архалуке с металлическим поясом и с полотенцем на плече.

– Подайте чаю, – сказал я.

– Можно чаю, – отвечал он, тараща глазищи и пошевеливая, как таракан, усами. – С алымоном алы с слывком?

– Дайте со сливками.

Он побежал к буфету, пошептался со стоящим за стойкой другим армянином громадного роста с черной бородой и с совершенно синим лицом, вернулся ко мне и сказал:

– Слывка нэт, а есть с молоком.

– Ну, давайте хоть с молоком.

Опять перешептывание с большим армянином и опять возвращение ко мне.

– Звыныте, нэт и с молоком. Можно с алымоном.

– Ну, с лимоном.

Побег в третий раз к стойке и возвращение в третий раз ко мне.

– И с алымоном нэт. Можно с барбарысный пара-шок. Хорошы кыслота будет, крэпкы кыслота будет, болши, чэм алымон.

– Тогда уж давайте так чаю.

Чай был подан. Половой завел орган и остановился против моего стола, в упор смотря на меня, как я пью чай. Орган играл очень оригинальный, совершенно мне незнакомый мотив с рефреном.

– Что это за музыка, что теперь играет машина? – спросил я полового.

– Хорошы музыка, армэнски пэсна, самы сэрдечны пэсна, – отрапортовал он мне. – В Тыфлыс эта музыка мастер дэлал.

Я стал слушать со вниманием. Половой подошел к столу еще ближе.

– Про что же в этой песне поется?

– Про дэвушка, самы красивы армэнски дэвушка. И как прышел персыдски князь в война, и как он взял эта дэвушка, и положыл на свой конь эта дэвушка, и хотэл взять на замуж, а папынька и мамынька убил. А у эта дэвушка был женых, хороши армэнски богаты купец. Армэнски купец стал покупать у пэрсидски князь эта дэвушка. Князь спросил тысяча рублей и чтоб отрубить ему с кинжалом ухо. Армэнски купец дал за дэвушка тысяча рублей и отрубил сыбэ с кинжалом ухо. Персидски князь дэвушка не дает, и просит дэсять тысячи, и хочит отрубить нос. Армэнски купец очень лубил эта дэвушка, дает персидски князь дэсять тысячи и отрубил сыбэ с кинжалом нос. Персидски князь дэвушка не отдает, и хочит от армэнски купец сто тысячи, и отрубить ему голова…

Во время этого рассказа армянина-полового из-за стойки вышел армянин-буфетчик и стал прислушиваться. На слове «голова» буфетчик перебил полового.

– Не так! – вскричал он. – Что ты говорыш! Каки ты слова говорыш! Не так.

Половой огрызнулся на буфетчика и заговорил с ним по-армянски. Буфетчик заговорил в свою очередь, и начался громкий спор. Маленький половой, размахивая руками, наскакивал на буфетчика. Буфетчик, заложа руки за спину, напирал корпусом на полового и наконец крикнул, обращаясь ко мне:

– Давайте, господин, я буду говорить! Я лучше скажу. Когда армэнски купец отрубил сыбэ с кинжалом ухо, дэвушка заплакала с большие слезы и стала петь: тыперь я тыбэ, душа моя, я буду больши своя лубовь на твоя дырка без ухо потыхоньку шыптать, и ты будешь болши слушать моя лубовная слова.

– Нэт! Не то! – вскрикнул маленький половой и даже привскочил на месте. – Когда персыдски князь сказал армэнски купец: давай голова, дэвушка взила кинжал…

– Не дэвушка взила кинжал, а брат дэвушки взила кинжал! – рявкнул большой буфетчик и толкнул в грудь полового.

Половой отскочил и в доказательство своих слов запел что-то по-армянски, приложив ладонь левой руки к щеке и закатывая под лоб глаза.

Через минуту он спросил буфетчика:

– Это что?

– А это что?

Буфетчик сжал кулаки, зажмурил глаза и тоже запел что-то по-своему.

– Не так! – махнул рукой половой.

Через несколько времени они пели оба, каждый по-своему, каждый на свой мотив. Выходила совсем кошачья музыка, какой-то волчий вой. В довершение всего половой притоптывал ногой такт. Мне наскучило слушать. Пение просто драло уши.

– Сколько за чай? – спросил я, вставая с места.

– Постой, господын. Куда тыбэ? – пробормотал наскоро буфетчик и продолжал петь.

Половой не отставал от него.

Я выбросил на стол двугривенный и спросил:

– Довольно?

– Довольно. Погоды немножки, я тыбэ конца расскажу про брат армэнски дэвушка, – сказал половой.

Я бросился вон из трактира, перешел улицу, но в трактире все-таки происходило пение двух голосов, еще более крикливое, еще более невыносимое для слуха.