Около сельской каланчи
В первый же вечер после моего приезда в большое село Кимры, жители которого все поголовно сапожники, страшное зарево деревенского пожара осветило полнеба. Соборный пономарь вбежал на колокольню, ударил раза три в набатный колокол, но тотчас же спохватился и перестал звонить. Оказалось, что горит не в селе Кимры, а в одной из близлежащих деревень. Набатный колокол и зарево пожара вызвали из кимрских кабаков, которых имеется в селе до десятка, массу проводивших там свое вечернее время поселян-сапожников. Все это бежало к каланче, выстроенной над пожарным сараем, где помещаются две или три сельских пожарных трубы с таковым же количеством бочек. Я тоже выскочил из дома и побежал к каланче. Каланча в Кимрах помещается как раз против соборной колокольни. Был одиннадцатый час вечера. Зарево пожара давало возможность ясно видеть стоявшего на каланче караульного. Он махал руками по направлению к колокольне и во все горло ругал пономаря, укоряя его в том, что тот понапрасну потревожил набатом народ.
– Что ты, щучье племя, сто колов те в горло, зря народ тревожишь! Нешто у нас на селе горит? Горит верст за семь, а ты в набат наколачиваешь!
Кричал с колокольни и пономарь что-то и, очевидно, тоже ругался, но что – слышно не было.
А народ между тем так и прибывал к каланче. Очень много было пьяных и навеселе. Они, в свою очередь, махали руками на каланчу и ругали караульного, что тот не дает с каланчи звонка, чтобы вывозили трубы из сарая и ехали на пожар.
– Не вам, косматым чертям, учить меня, когда надо вывозить трубы и когда не надо! – огрызается сверху караульный. – Я свое сельское положение правлю. Горит за семь верст, а наша обязанность, чтобы дальше пяти верст не ехать.
– Врешь, лысый дьявол! Семеново горит, а оно в четырех верстах. Ты возьми пьяные-то глаза в зубы, – раздавалось снизу.
– Конечно же, Семеново, а то Ильинка, – поддакнул кто-то. – Ильинка, ежели через выгон ехать, в трех верстах…
– Где Ильинка? Нешто Ильинка в этом месте может быть? Ильинка там, а горит здесь.
– Сейчас давай звонок, чертова кукла! Не на обчественной каланче тебе, вороньему пугалу, стоять, а на огороде. Звони, коли тебе жители приказывают! – послышалось несколько голосов.
– Так я сейчас вас, голоштанных пропойников, и послушался! Эка рвань, начальство выискалось! Да я и старшине не уважу, коли за семь верст горит. Наш приговор, чтоб за пять верст ехать, а дальше – не наше дело.
– А горит за четыре.
– Поди-кось, смерий прежде, да лбом и припечатай. Это тебе с узеньких глаз семь-то верст за четыре кажутся.
– Не ты ли мне глаза-то сузил?
– Отцовское добро тебе, беспутному, глаза сузило. Достаточно на тебя мать-то твоя уж по всему селу плачется, что все ты ее платки, вор проклятый, Зызыкину в кабак перетаскал.
– Ты бы вот лучше на свою-то дочку-шкуру плакался, чтоб она меньше с парнями уксусного поведения разводила.
– Я у тебя за дочку оба глаза вырву!
– Руки на этот сорт у тебя, у горохового шатуна, коротки.
– Нет, ты мне яви доказательство, где ты видел мою дочку с парнями?! – кричал с каланчи караульный. – Говори! А нет, я силой заставлю. Ты при свидетелях туман наводишь.
– Какую же такую ты имеешь собственную праву силой? – откликнулся парень в фуражке, в высоких сапогах и в коротеньком пальтишке нараспашку. – Видел – вот и все.
– Или в то время, когда она, из церкви идучи, по пьяной роже тебя смазала?
– Меня по роже! Да я внимания своей гордости не возьму, чтобы к такой роже корявой, как твоя дочь, и подойти-то. Мы, брат, в Питере видали и почище. Таких краль, что и…
– От чистых-то, верно, тебя из Питера сюда по шеям и согнали на родительские хлеба, что ты вот здесь с Пасхи мотаешься. Ах ты, кислота горькая! Грош тебе цена, а туда же – куражишься!
– Эй, дядя, брось ругаться! Ведь не век на каланче бороду будешь держать, а когда-нибудь да и вниз ее снесешь. Смотри, внизу как раз всю до волоска вырву.
– Пока ты до моей бороды-то дотронешься, в холодной на хлебе и на воде трое суток отсидишь.
– Не ты ль меня засадишь?
– Старшина засадит, а мир приговорит.
– Так мне твой старшина и страшен, коли у нас становой в гостях бывает. Оба вы и со старшиной-то пьяницы. Ты кто? Ты старшинский хвост, тьфу – вот тебе и цена, а у нас с тятенькой здесь две торговли.
Зарево усиливается, по небу летят искры. Подходят к толпе две женщины.
– Господи, спаси и помилуй! Мать Пресвятая, Купина Неопалимая!.. – крестятся они на зарево. – Уж это беспременно, как пить дать, либо Семеново, либо Ильинка горит. Что ж они, подлецы, трубы-то на пожар не везут? Неужто на них креста нет, на разбойниках?
– Да вот караульный артачится, говорит, что дальше, чем за пять верст, горит, – отвечает кто-то.
– Вся ихняя загвоздка в том, что пожарный народ по кабакам разбрелся, да и лошадей нет. Днем-то они в работу были сданы, а теперь на выгоне траву щиплют. Караульный знает, что ни людей, ни лошадей нет, – ну, он и не звонит. На ком трубы-то повезешь, да и кто их выкатит? – поясняет окладистая борода без шапки, в одной рубахе и в опорках на босу ногу.
– Да вот хоть молодцы бы выкатили, а лошадей по дворам пособрали бы, – говорят женщины. – Народ погорает, а тут эдакое беспутство!
– Разобьем, ребята, сарай и выкатим трубы, а лошадей найдем! – предлагает какая-то тонкая фистула.
– Лучше же за старостой сбегать и его заставить, чтобы велел трубам ехать. Мы, слава тебе господи!.. Мы туточные, мы мир, мы можем заставить, – откликается бас. – Эй ты, дядя! Звони сейчас, чтобы трубы выкатывали. Мир тебе приказывает! – кричит он на каланчу.
– Мир приказывает! Мир! Эко слово сказал! Пропойные люди пришли да миром называются. Голь кабацкая вы!
– Где староста? Бегите скорей за старостой! – кричит кто-то.
– Он даве в кабаке под горой сидел, да уж теперь, поди, дрыхнет. Пока побежишь, пока приведешь его в чувствие – все и сгорит. Мы последний раз тебе, дядя, говорим: звони, чтоб трубы вывозили и лошадей искали! – закричали на колокольню. – Эдакое несчастие, православные люди погорают, а вы, анафемы полосатые, на чужую беду глядючи, проклажаетесь! Звони сейчас!
– Так я таких и послушался прохвостов!
– Изволите видеть, какая у нас прокламация! – обратился ко мне молодой парень в коротком пальто, тот самый, про которого караульный кричал, что его из Питера по шеям согнали. – И вот эдакий прогресс цивилизации у нас в здешних местах каждый день существует. Положение, что ежели в четырех верстах горит, то ехать, а тут в четырех верстах горит, и не едут. А ведь деньги-то на трубы берут с тех, кто погорает. Дико, поди, вам, как приезжему человеку, всю эту музыку видеть? Мне вот, как питерскому, так даже тошно смотреть на всю эту эмблему. Ей-ей-с… Даже вопль в груди, чтобы их заставить… А что вы поделаете? На прошлой неделе вот таким же манером тоже восемь домов в трех верстах сгорело и тоже трубы не поехали. Привели даже лошадей, хотели запрягать в бочки, ругались, ругались, все спорили, во скольких верстах горит и ехать ли. Порешили, что в шести верстах, и не поехали. У нас присуждение, чтоб только на пять верст ехать. Ну, и не поехали. А горело-то в трех верстах и без всякой помощи, восемь дворов как языком слизнуло.
– Девять, – поправил лысый бородач в опорках на босу ногу.
– Ты бы, дядя Пантелей, сбегал да поискал старосту по кабакам. Тебя он послушает, ты человек старый… А мы бы за это тебе сложились да и поднесли. Спаси христианские-то души. Ну за что они без помощи погорают?
– Да я, пожалуй, – почесался лысый мужик. – А только надо за шапкой сходить.
– Вот тебе моя шапка. Вернешься, так отдашь. Сходи, Пантелей Иваныч, и скажи старосте, ты человек вразумительный.
Какой-то парень с серьгой в ухе нахлобучил на лысого мужика свою шапку, и тот отправился разыскивать старосту.
– Ужасти, сколько ноне у нас пожаров пошло в окружности! Видно, уж совсем прогневили Господа, – говорила пожилая баба.
– Трубка причинна… А как ты без трубки обойдешься? Нет, кабы на каждый пожар, на который следовает, все наши трубы ездили, так все-таки бы милость Божья была и не сгорало бы столько, – сказал мужик в засаленном синем армяке. – Ну, сгорел бы двор, да на том и покончил, а то ведь у нас пожар меньше как по десятку домов и не косит. Ей-богу.
Прошло полчаса, а лысый мужик, побежавший за старостой, все еще не возвращался. Зарево пожара начало бледнеть. Перебранка снизу на каланчу и с каланчи вниз все еще продолжалась. Караульного корили женой, дочерью, сестрой. Он тоже не оставался в долгу и выворачивал все семейные тайны внизу стоящих.
Через час, когда зарево совсем потухло, показался лысый мужик. Он был уже выпивши.
– Все кабаки переискал – нигде нет старосты. Вот твоя шапка, – сказал он.
– Да уж теперь хоть бы и нашел, так все потухло, – говорила толпа. – А не слыхать, где погорело?
– Сейчас к Андрею Михайлову прискакал верховой парень от евонной тещи из Малинина, так сказывал, что в Разореновой горит, – отвечал лысый мужик. – Ведь вот поди ж ты: наша была правда, что в трех верстах пожар-то был. Ну что ж, ведите меня в кабак подносить обещанное-то за мои труды, – прибавил он.
Компания направилась в кабак.
