У Бореля

Вечер. В коридор ресторана Бореля, где направо и налево ведут двери в отдельные кабинеты, вваливается молодой человек из породы «саврасов без узды», одетый по самой вычурной моде. Плюшевый цилиндр на голове надет набок, пальто распахнуто, виднеются клетчатые брюки, массивная золотая цепь на жилете и бриллиантовые запонки на груди сорочки. Он пьян. Остановился, фыркнул носом и продекламировал:

– «И здесь не слышен звон стаканов». Эй, татарва! Сюда! – крикнул он.

Несколько лакеев-татар и лакеишек-татарчат, шушукавшихся в глубине коридора, опрометью бросились к нему.

– Что прикажете, ваше сиятельство, Петр Мартыныч? – заговорили они все вдруг. – Отдельный кабинет-с? Пожалуйте, ваше сиятельство… С превеликим удовольствием…

Два татарчонка подпрыгнули и начали стаскивать пальто с молодого человека.

– Стой! – крикнул он, запахивая пальто. – Чего вы, как черти, на грешную душу накинулись! Наши здесь?

– Никого нет из ваших-с, ваше сиятельство. Давеча часа в четыре Василий Иваныч были, флакон выпили, поспали и уехали, – сказал пожилой круглолицый татарин.

– Пьян был?

– Маленько выпивши, так что флакон не кончили. «Не могу», – говорит. Потом поспали и хорошим манером уехали. Две бутылки зельтерской воды выпили…

Молодой человек покрутил головой, потер лоб, покачнулся на ногах и сказал:

– Потерялся, брат, я, Каюмка… От своих отстал. Поехали вместе в Зимний сад за пулярками – приезжаю, а наших там нет. Жду – нет. Два крюшона с какими-то халдами выпил, обругал их и сюда… И ни одной, брат, там пулярки, а все дрянь.

– Там, ваше сиятельство, хорошая пулярка не может быть, она туда стыдится идти.

– Врешь! Там иногда и свежие пулярки попадаются.

– Пожалуйте в кабинет, ваше сиятельство.

– Зачем я в кабинет, ежели я своих потерял? С тобой в чехарду играть, что ли? Лучше же я по другим капернаумам поеду своих искать. Где-нибудь сидят.

– А вы выкушайте крюшон в кабинете, посидите – они и найдутся.

Молодой человек почесал затылок.

– Васька в каком кабинете был? – спросил он.

– В отделении булгактерии, ваше сиятельство.

– В таком разе веди меня булгактерию разбирать. Может быть, он, уткин сын, и телеграмму мне там на зеркале оставил.

Два татарчонка и три татарина бросились со всех ног вперед. Один распахнул дверь кабинета, другой, вбежав туда, начал зажигать канделябру, третий спускал штору на окне, четвертый стряхивал салфетку. Молодой человек вошел в кабинет и прямо направился к большому простеночному зеркалу.

– Каюм! Свети! А вы, свинячья порода, вон! Ну, чего стали!

Татары и татарчата, кроме круглолицего пожилого татарина, выскочили в коридор, а тот взял в руки канделябр и поднес его к зеркалу. Молодой человек начал рассматривать зеркало. Стекло зеркала было все испещрено надписями, нацарапанными бриллиантами перстней. И каких только тут надписей не было! «1881 г. Альфонсинка шкура бараб.», «Buvons sec, Albertine», «Были Катя и я, а кто такой, пусть сам дяденька догадается», «Федя, я был с твоей женой, и ты теперь с рогами», «Луиза и Герасим», «9-го мая 845 рублей пропили». Вот на выдержку несколько из бесчисленных надписей на зеркальном стекле. Были и надписи совсем непечатного характера. Молодой человек долго их рассматривал и, наконец, плюнул.

– Пьян я… В глазах рябит и ничего не вижу… – сказал он и спросил: – Писал ли что-нибудь Васька сегодня на этой булгактерии?

– Ничего не писали, ваше сиятельство. Они спросили флакон, выпили стакан и заснули, – отвечал татарин.

– Для чего же после этого у нас булгактерия заведена! Ах, черти полосатые!

Молодой человек поднял руку к стеклу и на свободном месте нацарапал бриллиантом своего перстня: «Васька подлец».

– Придет он без меня, так покажи ему, – сказал он татарину.

– Непременно покажем, ваше сиятельство. Флакон подать, ваше сиятельство?

– Ну тя к чертям в болото и с флаконом-то! – махнул рукой молодой человек, опускаясь на диван. – Потерялся я, брат Каюм, от своих потерялся, а один пить не могу.

– Найдутся, ваше сиятельство, найдутся они. Приедут, будьте покойны, приедут. Как возможно, чтобы не приехать! Наше место такое… Где человек ни гуляет, а к нам всегда приедет. Вся компания приедет.

– Скучно мне, Каюм… «И скучно, и грустно, и некому руку подать».

– Прикажите, ваше сиятельство, раки борделес от скуки подать.

– Что раки! Пулярки порцию хочу.

– Можно, ваше сиятельство. Жареную или живую прикажете подать?

– А есть там кто-нибудь у вас в дежурном кабинете?

– Мамзель Жозефин сидит, мамзель Амалия…

– Зови эту Амалию. Все-таки незнакомая.

– В момент, ваше сиятельство.

Через минуту в дверях кабинета послышался шелест шлейфа шелкового платья, и в кабинет заглянула блондинка в круглой шляпе с широкими полями и кучей перьев.

– Unbekannter… – проговорила она. – А я думал, знакомя кавалир.

– Бите… Комензи, мамзель… Комензи, комензи… Чего тут!

– Я вас завсем не знай, мусью.

– И не нужно знать. А вы вот присядьте да разговорите меня словесами. Я от хмельной компании отстал. Бите… Зецензи…

– Что ми будем говорить, если я вас не знай.

– А вот сейчас узнаете. Убытка не будет. Меня узнать легко. Меня все здесь знают.

– Хороший гость, гость добрый, первый гость, – шепнул немке татарин.

– Каюм! Кто я? Во фрунт и отвечай по команде! – крикнул молодой человек.

– Цыц! Насчет фамилии цыц! Ни слова, ни четверть слова…

Татарин мгновенно умолк. Блондинка прошуршала шлейфом и села.

– Ungeheuer! – сказала она, толкнув в плечо молодого человека.

– Как-с? – переспросил тот.

– Ungeheuer… – повторила она.

– Это что же такое обозначает и в каких мы смыслах понимать должны?

– Большой шалун.

– Пошалить любим. Это точно. А вот сегодня скучный, потому что потерялся я, мамзель, от товарищей отстал. Разговорите меня, мамзель, чтобы я веселый стал.

– Крушон или флакон прикажете подать? – спросил татарин.

– Пошел вон! Пошел…

– Стой! Погодить… – остановила блондинка татарина. – Велит фрюхте подать и шампаньер, я так не могу говорить с незнакоми кавалир.

– Прикажете подать, ваше сиятельство, чего она требует? – спросил еще раз татарин.

– Ну ладно. Пусть ее трескает!

– Was ist denn das «трешкает»? – улыбнулась немка.

– Они говорят: «Кушайте на здоровье», – пояснил татарин и выскочил в коридор.

В отворенную дверь заглянула крупных форм полинялая брюнетка.

– Ah! C’est toi, polisson! Voyons, mon brebis… – заговорила она, входя в кабинет.

– Ну! Не было ни одной, а тут вдруг две разом, – проговорил молодой человек и махнул рукой.