Поговеть приехал
Вечер. Купеческий клуб в Москве. К одному из круглых столов, коими уставлена великая купеческая кормильня, или попросту столовая клуба, подошла рослая и жирная фигура с двойным подбородком, молча подала руку сидящим уже за столом трем благообразным купцам из числа так называемых «полированных» и грузно опустилась на стул. Фигура была одета в широкую серую жакетную пару, откинулась на спинку стула и, отдуваясь, заколыхала чревом, на котором покоилась массивная золотая цепь от часов с кучею каких-то жетонов, из коих один блестел даже бриллиантами. Перед фигурой тотчас же как из земли вырос клубский лакей в сером фраке и, почтительно наклонясь корпусом вперед, стоял как вкопанный, ожидая приказаний.
– Дай постную карточку, – сказала жирная фигура после некоторого молчания и пощипав десяток волосков на двойном подбородке. – Или нет, не надо… есть-то я не могу – вот беда. Подожду маленько. Авось аппетит разыграется. Ты ступай! – кивнула фигура лакею. – Я позову потом. Устрицы есть?
– Есть-с… Самые лучшие фленсбургские…
– Ну, вот и отлично. Ступай. Обедал я сегодня у
Тестова… Щи из головизны такую дрянь подали – ложкой ударь, пузырь не вскочит, – отнеслась фигура к купцам. – Еще расстегай с груздем подали – ничего, туда-сюда, осетринки дали тоже сносной, но жареной лососины подали, так это, я вам скажу, вот… дерево, подошва… – Фигура постучала по столу пальцами и прибавила: – С лососины-то этой, надо полагать, у меня до сих пор и аппетит не может разыграться. Потому камень… А уж масло это постное – тьфу! Две чашки постного кофею выпил от изжоги – все жжет.
– Ты когда в Москву-то приехал? – спросил жирную фигуру купец с расчесанной полуседой бородой, в белом галстуке и с орденской бутоньеркой в петличке сюртука.
– Сегодня с курьерским. Степан! Дай-ка ты мне содовой воды, что ли… Авось я после содовой-то поправлю как-нибудь аппетит, а то ведь это удивительно: одиннадцать часов вечера и есть не хочется.
– Не пей содовой. Хуже аппетит отобьешь. Ты лучше коньяку рюмку… – посоветовал купец и спросил: – Надолго сюда?
– На неделю. Я, собственно, поговеть. Помотаюсь тут у Василья Блаженного, в Архангельском соборе, в Страстном и в Симоновом певчих послушаю, в Девичий монастырь съезжу… Люблю я, когда женские голоса «Да исправится молитва моя» поют… А исповедаться в скиты поеду, за Троицу Сергия. Там и сподоблюсь…
– Не забудь леща-то у Троицы Сергия поесть. Там отлично в лаврской гостинице с визигой да с груздями его приготовляют.
– Еще бы забыть. Я нарочно сюда и говеть с фабрики приехал, что здесь в лавре очень хорошо все постное приготовляют. О господи! – икнула жирная фигура. – Ведь вот даже чувствую, что здесь, в этом месте, эта самая подлая лососина стоит.
– Верно, уж ты очень дорвался…
– Какое дорвался! Всего только одну порцию и съел. – Еще бы ты порцию. И полпорции-то много.
– Где же много, коли в полупорции всего только один ломоток. А я два съел. Кусочки, правда, хорошие, но ведь всего только два.
Лакей принес содовую воду.
– Не надо воды. Пообожду… Говорят, что аппетит она отбивает, а мне поужинать хорошенько хочется, – сказала жирная фигура лакею. – Воду снеси обратно, а мне принеси среднюю рюмку коньяку финь-шампань. Так ты говоришь, с коньяку-то скорей аппетит возродится? – отнеслась фигура к купцу.
– Еще бы… Сейчас ассаже… А потом ты потребуй свежей икры порцию и съешь. Это сейчас успокоит желудок и приохотит к еде. И не хочется есть, а ты ешь насильно. Свежая икра помогает. Я всегда так…
– Непременно попробую. А то что ж это такое! Приехал в Москву нарочно, чтоб поговеть и хорошей постной пищи поесть, и вдруг с первого раза – стоп машина.
– А я думал, что ты новый товар с фабрики привез. – Нет. С новым товаром я приезжал сюда перед
Масленой, принял заказы, и теперь там у меня работают. А сегодня я приехал в Москву специально, чтоб поговеть и хорошей постной пищи в это время поесть. У нас, на фабрике, знаешь, как-то не всласть говеется. Во-первых, церковь от нас в восьми верстах; во-вторых, повар у меня хотя и недурной, но учился у француза и совсем постных блюд готовить не умеет. Он тебе изготовит, пожалуй, все, что ты ему закажешь, но ешь и чувствуешь, что чего-то недостает. Ешь, но не можешь с такою яростью на все постное накинуться, как здесь, в Москве. Опять же, у меня на фабрике устриц нет. А уж без устриц – какое же это говенье. А здесь, в Москве, все под рукой: и святыня, и устрицы, и прелестные женские голоса в монастыре «Да исправится молитва моя» поют, в скиту старик-схимник, в лаврской гостинице лещ чиненый. Одно к одному… Да и уж какое говенье на фабрике при деле! Поутру мастер тебя раздразнит, в полдень с приказчиком поругаешься, вечером с англичанином механиком какие-нибудь неприятности, а в самую субботу, когда тебе нужно быть с чистым сердцем – орава рабочих за расчетом придет. А здесь, в Москве, лучше. Ничего я не вижу, ничего я не знаю, всякое ныне житейское в стороне, и нахожусь я во время богослужения в различных церквах, а во время антрактов в различных трактирах и клубах.
– Так-то оно так, – согласился купец. – Но трактиры да клубы ведь не особенно одобряются во время говенья-то.
– Да ведь ежели бы я кутил и дебоширствовал по трактирам, ежели бы я играл в карты по клубам, то дело другое, – возразила жирная фигура. – А то я ни-ни… Вот и сейчас в винт по две копейки предлагали – не сел, отказал себе. И люблю, смерть люблю эту игру, две копейки – моя всегдашняя любимая марка, а не сел. Ежели я в трактиры и клубы теперь хожу, то только для того, чтоб питаться постной пищей.
– Чревоугодие-то ведь и в постном виде не одобряется, особливо в дни говенья, – улыбнулся купец.
– Эх, брат! Все мы люди и все мы человеки! – вздохнула жирная фигура. – Во грехах рождены, во грехах и умрем. Не осуждай и не осужден будеши. Ну, согрешу в постном чревообъедении, согрешу, а в пятницу у схимонаха в кельи покаюсь, и снимет он с меня грех мой. Зато, ежели я здесь, в Москве, то я не сержусь ни на фабричных, ни на повара за плохо приготовленную пищу, и скверны не исходят из уст моих. Не то скверна, что входит в уста, а то скверна, что из уст исходит.
– Пожалуйте рюмку коньяку, – сказал лакей, протягивая поднос.
Жирная фигура взяла рюмку и произнесла, обращаясь к купцу:
– А ведь ты, Меркурий Елизарыч, про коньяк-то действительно… Ведь вот и не пил я еще его, а уж аппетит-то начинает возрождаться. Я уж не прочь и поесть.
– Пей скорей и спроси вслед за сим свежей икры. Ты увидишь, что с тобой будет.
– Неси скорей, Степан, свежей икры порцию, – сказала жирная фигура лакею и проглотила из рюмки коньяк. – Или постой, постой! Принеси уж кстати и два десяточка устриц. Ну, живо!
– Да заказывай уж ты сразу весь ужин, – обратился к жирной фигуре купец. – Руку даю на отсечение, что как акула есть будешь. Головой ручаюсь.
– Ну?!
– Я по опыту знаю. Я на своем веку сто человек коньяком и икрой вылечил.
– Ладно. Постой, Степан! Так закажи ты мне… ну, хоть ракового супу… После устриц это хорошо. Да спроси ты мне, братец, на холодное осетровой тешки с хреном… Только пусть повар выберет кусочки пожирнее да поянтаристее… Паровую стерлядку разве заказать?.. Ну, принеси мне паровую стерлядку.
– А на жаркое что прикажете? – спросил лакей.
– На жаркое ничего не надо. Нет, я боюсь жаркое на ночь… Опять масло, опять какой-нибудь недосмотр… Нет, не надо жаркого. Лучше салат из ершей подай. А то боюсь, как бы с жаркого-то мне завтра заутреню не проспать. А я непременно хочу в Симонов монастырь. Не надо жареного, а сладенького чего-нибудь, закажи мне компот из французских фруктов – вот и все, – закончила жирная фигура.
Лакей бросился исполнять требуемое.
