На засидках

Купец Лаврентий Наумыч Тарантасьев делал у себя на басонной фабрике засидки своим рабочим – особое празднество, устраиваемое в последних числах августа или в первых числах сентября, по случаю начала работ при вечернем освещении. Мастеровым было куплено два ведра водки и три ящика пива, а непьющим бабам-мотальщицам и мальчикам и девочкам, работающим на фабрике, пряники и по четверику брусники и яблок. Угощение происходило вечером в мастерских комнатах, составляющих в то же время и спальные рабочих. Горели все лампы, и независимо от них были освещены и нары стеариновыми огарками, вставленными в пивные бутылки. Рабочие в праздничных нарядах; невзирая на то, что угощение только еще началось, мастеровые были уже изрядно выпивши. На столе стояли водка, закуска, пиво и сласти. В углу мастерской кипел громадный самовар. Чаем распоряжались мальчишки, но охотников до него было мало. Все зудили пиво. На празднике присутствовал и сам хозяин, Лаврентий Наумыч Тарантасьев. Ради торжественного случая он был в медали на шее и со Станиславским орденом в петлице, стоял около стола с угощением, держал в руках рюмку водки и говорил рабочим:

– Хоша я теперь и в почете, но простым человеком никогда не гнушаюсь и солидарным манером ежели и без всяких пьянственных прокламаций, завсегда с ним вместе рюмку водки выпить рад.

– Верно, Лаврентий Наумыч, и все мы это даже чудесно чувствуем, потому вы у нас не хозяин, а золото, – отвечали рабочие, стоявшие против него полукружием. – Кушайте, пожалуйста, покажите пример. И мы выпьем с вами. Дядя Михайло, наливай!

– А этого, чтобы зазнаваться – у меня нет и в заводе. Я вот взял рюмку и чокнулся, а все оттого, что знаю, что я хоша и в почете, а при своем бытии червь червящий и более ничего, – продолжал Тарантасьев.

– Помилуйте, какой тут червь. Вы у нас большой человек.

– Что большой, то это верно, но все-таки червь ползущий, ибо есть сказано в Писании… Вы читаете ли Писание-то?

– Читали тут как-то. У Родивона Герасимова книжка есть, – откликнулся русый парень с круглой бородкой и в красной кумачной рубахе.

– А вы читайте почаще. Там о суете сует много что написано. Вот я, например, я иконостас позолотил, меня сам владыка благодарил, благословил и поцеловал, а я нет-нет да и выну книжку, чтоб почитать Писание. А ежели по праздникам вместо всего этого разная хмельная пропаганда промеж себя да драка, так нешто это хорошо? А ты вместо того, чтобы по кабакам шляться да по трактирам, наставь дома самовар и книжку читай тихим манером. Писание-то как умудряет человека! Прочтет он словесы, и гордости уже в нем никакой… Ты думаешь, это у меня за что крест Святого Станислава привешен?

– Да так уж, за всякую вашу доброту и за то, что вы хороший человек, – откликнулся кто-то. – Вы у нас такой человек, что еще другого-то поискать!

– Врешь. За то, что кто хороший человек, крестов не дают. Это у меня за воздвигнутый колокол. Я колокол воздвиг у себя в деревне, на родине, на колокольне. Храм был скудный, а я его изукрасил. Поняли теперь, за что?

– Все поняли, Лаврентий Наумыч. За это вам и от Бога сторицею воздастся.

– Ну, то-то. Ты знаешь, ежели я свой мундир надену, в каком я буду чине?

– С нашим приставом вровень?

– Что пристав! Приставу я два раза нос утру. У меня мундир седьмого класса.

– Скажите на милость, как вы это удостоились! – умилялись рабочие.

– Да, седьмого класса, и шпага седьмого класса, и шляпа седьмого класса, и воротник седьмого класса… Все седьмого класса, – продолжал хвастаться хозяин. – По-настоящему наш околоточный-то знаешь как должен быть со мной? В струне и безо всяких претензиев… А я его не гнушаюсь и безо всякой гордости ребенка у него крестил. Взял да и окрестил, и еще на ризки шелковое платье родильнице подарил.

– За то он, Лаврентий Наумыч, все это и чувствует. Теперича ежели и из нашего брата кто, грешным делом, в праздничный день выпивши – ни в жизнь чтобы нас кого вязать или в участок, а накладет тихим манером по шее и скажет товарищам, кто потверезее: «Ведите его, шельму, домой на фатеру», – рассказывал протискавшийся вперед черный мужик с подбитым глазом и в новой розовой ситцевой, еще не успевшей обмяться рубахе и вдруг крикнул: – Хозяин! Хочу особенным манером за ваше здоровье выпить.

– Ну, выпьем. Только уж пусть все пьют, – отвечал хозяин.

– Все, все… Без этого уж нельзя! – загалдели рабочие. – Дядя Михайло, наливай стаканы-то. Пусть все пьют. Пусть и девки, и бабы пьют со всей своей чувствительностью супротив хозяина.

Черный мужик схватил стакан и провозгласил:

– Не хозяин, а благодетель! И чтобы вам чувствовать и до скончания века полным домом жить, то вот какое происшествие надо сделать… Извольте смотреть, – обратился он к хозяину, выпил из стакана вино, а самый стакан бросил на пол и разбил вдребезги.

– Митрофан! Митрофан! Ты это зачем же дуришь-то? – останавливали его некоторые товарищи.

– Это чувства наши превеликие, а не дурь, – отвечал черный мужик. – Без посудного бою нельзя. Где посуда за хозяина бьется, там и благополучно живется!

– Что верно, то верно… – поддакнули голоса. – Ура! Качать хозяина.

– Позвольте, господа, позвольте… Это можно потом… Я еще ведь не ухожу… – остановил хозяин. – Дайте мне сказать, дайте мне от искреннего сердца провозгласить. Пью сию рюмку за здоровье всего женского пола, работающего у меня на фабрике! Влажен раб, еже вспомнит и об меньших сих! Ура!

– Шкуры! Идите сюда! Хозяин за ваше здоровье пьет! – крикнул безбородый молодой парень с серебряной серьгой в ухе и во франтовской синей шерстяной рубахе.

Женщины начали подходить к хозяину.

– Пейте, анафемы толстопятые, коли такой чести от хозяина дождались, – приказывал им пожилой мужик с красным лицом и редкой бородкой. – Чтобы всем пить! Дядя Михайло, наливай!

Женщины взялись за рюмки и пили. Некоторые из них, закашлявшись, утирались передниками.

– Все пейте! – продолжал краснорожий пожилой мужик. – Да зла-то на дне не оставлять! Где Машка круглая? Отчего она нейдет пить за хозяина? Тащите ее сюда! Сейчас, Лаврентий Наумыч, мы вам такую Милитрису предоставим, что ежели ее купеческим манером одеть, то совсем краля бубновая выйдет, – обратился он к хозяину. – Машутка мягкая! Иди сюда, дурища полосатая! Чего рукавом-то закрываешься? Хозяин красоты твоей не слизнет. Иди, пей и кланяйся ему. Он сейчас за ваше бабье здоровье пил. Вот она, ваше степенство, извольте ее получить. Это у нас по всему заведению за кусок первый сорт считается.

Фабричный схватил красивую полную и молодую девушку за руку и подтащил ее к хозяину.

– Знаю, знаю я ее… Давно заметил. Красавица… – бормотал хозяин. – Ну, что ж, милая, есть у тебя жених на примете? – спросил он.

Девушка опять закрылась рукавом платья и захихикала.

– Перед хозяином, дурища, стыдишься, а небось подпустить бы ежели слесаря Никитку из Коклюшкина дома, так закрываться не стала бы. Со слесарем, ваше степенство, в Александров день на Царицыном лугу гуляла, и он ей кольцо подарил, – рассказывал молодой парень с серьгой в ухе.

– Ежели жених, то дай Бог, – отвечал хозяин. – Очень рад. И как, милая, у тебя все устроится, ты сейчас первым делом ко мне. Я не горд и в лучшем виде благословлю тебя образом и буду твоим отцом посаженым. На хорошие дела я денег не жалею. Ты знаешь ли, за какие дела у меня вот эта самая золотая медаль на ленте Святой Анны?

– Отвечай же, дура, коли тебя хозяин спрашивает! – подталкивали девушку рабочие.

Пожилой краснорожий мужик, подмигнув глазом, наклонился к уху хозяина и что-то шепнул.

– Тсс! – погрозил ему хозяин и улыбнулся. – Я женатый человек и держу себя солидарно. Выпьем, милая, пивца, – обратился он к девушке и прибавил: – Кавалер Святой Анны и Святого Станислава, будучи в седьмом классе по своему мундиру, и вдруг за твое здоровье пьет! Ты это пойми и почувствуй.

– Ура! Качать хозяина! Хозяина качать! – кричали мастеровые и, схватив его на руки, начали подбрасывать.