Глава 13

— Господин Дубровский, давайте не будем тратить время на любезности, — произнёс главноуправляющий третьего отделения, — и перейдём сразу к делу.

— Согласен с вами. Давайте к делу, — ответил я.

— Я наслышан о вашей силе и о ваших подвигах в Ярославле, на Урале и прочих местах, — продолжал Орлов, хотя, какие ещё «места» он имел ввиду, я не понял. — А теперь выяснилось, что вы собираетесь ни много ни мало вызвать на дуэль самого господина Шереметева, главноуправляющего первого отделения канцелярии Его Императорского Величества.

Ага, значит, Вяземский всё же рассказал об этом Орлову. Интересно, зачем?

— Да, я хочу это сделать. У меня есть веский повод.

— Я не сомневаюсь в том, что у вас есть повод, но знаете ли вы, что законы Российской империи запрещают дуэли?

— Знаю, а ещё знаю, что законы Российской империи запрещают покушаться на чью-то жизнь, но почему-то все на это закрывают глаза, когда им выгодно.

— Так. Давайте не будем заниматься праздными рассуждениями. Я здесь не для этого. Так вот, вы собираетесь вызвать на дуэль Святослава Шереметева, и я не буду этому противиться. Константин Григорьевич уговорил меня не предпринимать никаких шагов. Но должен напомнить, что не вся полицейская власть находится в моих руках. Полицейским управлением заведует господин Бельский, и он вряд ли закроет глаза на происходящее.

— Ну так пусть для начала арестует Шереметева. Это ведь он меня преследует, он убийц подослал уже два раза. Почему им не займутся?

— Данные вопросы не в моей компетенции. А по поводу Шереметева скажу так. Коли вам угодно вызвать на дуэль этого господина, я и моё ведомство вмешиваться не будем. Своё слово я сказал и сдержу его.

— Спасибо, ваше сиятельство.

— Не стоит благодарности. Спасибо скажите вашему покровителю, Константину Григорьевичу. К тому же мне хорошо известно и про то, как вы немчуру выгнали из Ярославля, и про то, как с сепаратистами боретесь на Урале. Пока ваши действия идут на пользу государству, я не встану у вас на пути. Время сейчас сложное, сами видите. Может быть, мы с вами не союзники, может быть, никогда ими и не будем, но волею судьбы мы оказались на одной стороне. Однако, господин Дубровский, если увижу, что ваши действия вредят России, пеняйте на себя.

— Понял, ваше сиятельство. Вредить государству у меня в планах нет, знаете ли.

— Рад это слышать. Тогда всего хорошего.

Я вышел из машины, сильно озадаченный произошедшим. Что на Орлова нашло? Год назад он по навету Шереметева уничтожили членов моего рода, членов рода Оболенских и ещё некоторых дворян, а теперь прямо разрешает мне убить Святослава? Неужели главноуправляющий третьего отделения внезапно осознал, какую угрозу ему лично несёт Шереметев? Или поссорился с ним? Что-то не поделили?

Орлов, насколько я знал, хоть и недолюбливал Оболенских из-за неудавшегося восстания, организованного последними, но с Вяземским находился в хороших отношениях. Возможно, это повлияло. Да и вообще, Орлову не был чужд патриотизм, в отличие от многих других князей из «круга власти». Вероятно, поэтому его в конце концов и убрали, чтобы не мешался делишки обделывать.

Однако мне запомнилась фраза, сказанная Орловым: «Пока ваши действия идут на пользу государству, я не встану у вас на пути». Это что же получается, он считает, что убийство Шереметева идёт на пользу государству? Хотя, чему тут удивляться? Они же там все тайно ненавидят друг друга.

Вяземский ждал меня возле ворот.

— Ну вот и всё, — проговорил он, когда мы шли по аллее обратно. — Вы слышали, что сказал господин главноуправляющий. Теперь осталось решить, как нам осуществить задуманное. Но это потом. Ближе к делу будет видно.

— Почему? — я посмотрел на ректора. — Почему он решил не мешать мне?

— Кто ж знает… Быть может, совесть гложет за то, что сделал тогда, в тридцать первом. Пытается облегчить душу, от грехов своих отмыться.

— Орлов-то? — я усмехнулся.

— А что вы находите в этом смешного, Алексей?

— Ничего, ваше сиятельство, не обращайте внимания. Это я так, о своём.

Мне всегда казалось, что у таких людей, как Орлов, нет никакой совести. Они делают только то, что им выгодно, наплевав на окружающих, и если надо, пройдут по трупам и даже не поморщатся. Не верилось мне, что Орлова совесть мучила, скорее — страх. Он боялся, что бывшие союзники его уберут, вот и всё.

Снова на некоторое время наступило затишье, продолжилась учёба, продолжились тренировки, и даже никто не подрался за следующие две недели. А потом позвонил Пётр Петрович и ошарашил меня очередной вестью.

Был понедельник, я сидел на кухне, читал газету и краем глаза посматривал за жарящейся на сковороде картошкой, когда из спальни раздался звонок. Отложив газету, я пошёл к телефону.

— Алексей, добрый вечер. Можете сейчас говорить? — раздался в трубке голос Петра Петровича.

— Могу, конечно. Сейчас как раз свободен.

— Нам опять ваша помощь требуется. В Екатеринбурге проблемы назревают, Борис Порфирьевич просил вас приехать. Одарённые нужны позарез. Вознаграждение будет хорошее.

— Что случилось? — у меня сердце заколотилось сильнее в предчувствии беды.

А ведь я только вчера с Машей мило беседовал, и она ничего такого не говорила. Но если на Урале действительно проблемы назревают, мне уж точно придётся вмешаться. У меня и завод там, да и Борис Порфирьевич — без пяти минут родственник.

— Случилось то, что мы давно ждали. Демидовы вчера объявили, что желают дать нам открытый бой. Хотят сразиться с нами в поле и тем самым закончить вражду раз и навсегда. Драться будут только одарённые. Никаких эфирников, никакого огнестрела. Таков уговор. Кто победит, тот получит всё, кто проиграет — откажется от любых притязаний. Вот мы и собираем наших родственников и друзей. От битвы этой будущее рода зависит.

— Прямо как в старые добрые времена княжеские дружины сражались, — проговорил я, пытаясь переварить свалившуюся на меня информацию.

— Верно, так и есть. Соберём всю нашу, так сказать, дружину и устроим честный открытый бой, как в старые времена.

— Хорошо, я поеду, — согласился я. — Только мне вначале надо отпроситься, потом билеты купить…

— Ни о чём не волнуйтесь, Алексей. У Вяземского я сам вас отпрошу. А билеты не понадобятся. Полетите со мной на самолёте. Вылетаем после завтра в семь вечера. Я за вами машину пришлю прямо в академию.

Попрощавшись и повесив трубку, я ещё некоторое время пребывал в смятении, ходил из угла в угол и раздумывая. И только донёсшийся с кухни запах гари вывел меня из прострации.

Картошка поджарилась сильнее, чем нужно, но я даже внимания не обратил на горелки. Все мои мысли сейчас были прикованы у предстоящему сражению.

Из истории своего мира я не припоминал, чтобы Оболенские и Демидовы устраивали открытые сражения. Война у них была затяжная, били наскоками, исподтишка, уничтожая стражу друг друга и разоряя предприятия. Но чтоб, как в старину, стенка на стенку — такого, кажется, не случалось. Ну или я невнимательно читал.

Так или иначе, битва предстояла жестокая. От её исхода зависит всё. Те, кто проиграют, возможно, даже прекратят своё существование как род, поскольку жертв будет много. Поэтому-то князья обычно и избегали подобных стычек, ведь даже победитель мог понести столь огромные потери, что род его и за столетие не оправится. А тут Демидовы решили пойти ва-банк. Зачем? Почему? Да какая сейчас разница? Нам оставалось лишь принять их условия и отправиться на бой, набрав как можно больше одарённых

Пётр Петрович договорился с Вяземским, чтобы меня отпустили на две недели, и уже в среду вечером я на присланной за мной машине отправился в аэропорт. Там меня ждали сам Пётр Петрович, его начальник стражи Виктор Иванович и ещё одиннадцать родственников, собиравшихся участвовать в судьбоносной драке, а на взлётной полосе стоял небольшой транспортный двухмоторный самолётик, который и должен был нас доставить в пункт назначения.

Самолёт летел медленно, и в Екатеринбург мы прибыли лишь ранним утром, но это всё равно оказалось быстрее, чем на дирижабле. А в Екатеринбурге уже ждали машины, на которых наша компания добралась городского особняка Оболенских, где до сих пор размещалась часть стражи рода.

Битва должна была состояться через три дня. Времени на подготовку оставалось всего ничего.

Пообедали мы все вместе в большой столовой, в которой я когда-то ужинал с Петром Петровичем и Борисом Порфирьевичем. Народу было много, более двадцати человек собралось, даже мест свободных не осталось. Родственники Оболенских приехали не только из Москвы, но и из других городов. В основном это были мужчины самых разных возрастов: молодые, почти мои ровесники, господа средних лет, люди преклонных годов, как Пётр Петрович. Большинство носили усы и бороды, а костюмы их пестрели самыми разными цветами: бордовый, синий, зелёный.

Однако среди собравшихся я заметил и женщин. Их было четыре, три — дамы средних лет, одна постарше.

Уровень силы у членов рода тоже был самый разный. Старшие, как правило, имели более яркие, разветвлённые печати, говорящие о высоких рангах их владельцев, те, кто моложе, обладали силой поскромнее. Но совсем слабых я не заметил. Даже три моих ровесника имели ранг не ниже десятого, если судить по свечению их эфирных тел и печатям силы.

Половину обеда заняло знакомство, и очень скоро я оказался в центре внимания. Всех поражала моя огромная сила, не характерная для столь молодого возраста. И это ещё я сказал им, что у меня седьмой ранг. Сказал бы, пятый — не поверили бы.

После обеда не стал засиживаться. Первым делом решил съездить к Лизе — она уже знала о моём приезде. Я звонил ей, но причину по телефону не назвал. Теперь собирался навестить её и сообщить о том, что привело меня сюда. Так же сегодня или, скорее всего, уже завтра надо было повидаться с Борисом Порфирьевичем и Машей.

Через полтора часа за мной приехал стражник на небольшом тёмно-синем седане конца двадцатых годов, и я вместе с вещами отправился в Чусовград. Жить собирался там же. В особняке Оболенских и так гостило полно народу, мне не имело смысла там торчать.

Лиза до сих пор проживала в гостинице рядом с чугунолитейным заводом. Она заняла весь пятый этаж, а Ника и девять стражников расположились ниже. Гостиница превратилась в настоящую крепость. Отсюда можно было контролировать предприятие. В случае нападения парни смогли бы быстро среагировать.

Лиза очень обрадовалась моему приезду, и до самого ужина мы сидели в просторном номере, используемой моей троюродной сестрой в качестве гостиной, и общались. А вот причина, по которой я снова оказался на Урале, Лизу огорчила.

— И ты опять будешь драться? — во взгляде Лизы читался упрёк, словно, по её мнению, я не должен был поддерживать своих союзников.

— Да, я буду драться. Теперь это касается и меня тоже. Оболенские — мои союзники и почти родственники, и я должен помочь им. Иначе мы лишимся того, что у нас есть.

— Ты говоришь про этот завод? Опять… Вот он тебе сдался-то. С ним столько проблем, не представляешь. Я замучилась. А теперь ещё и драться придётся. Зря ты выпросил его себе, не надо было.

— Я не за завод дерусь, а за наше будущее, неужели не понимаешь? Оболенские — наши союзники. Если они проиграют, нас никто не поддержит, мы останемся одни. Ну ладно, не совсем одни: Вяземский ещё есть. Но его больше интересуют академия и приюты. На остальное ему плевать, и мы ему не нужны. И не забывай, с Оболенскими я, вероятнее всего, породнюсь. С ними же мы выступим против Шереметевых, когда придёт время.

— Я понимаю, Алексей, но… знаешь, я очень волнуюсь. Это сражение… если оно будет таким, как ты сказал, там столько дворян погибнет! Это же смертельная битва, это…

— Лиз, я тоже понимаю, на что подписался. Но согласись, я далеко не самый слабый одарённый. Вряд ли будет много тех, кто сильнее меня, а возможно, не будет совсем. Мои шансы выжить выше, чем у большинства участников. И мне не впервой. Подобная драка уже была, когда мы вошли в Первоуральск.

— Но сейчас сильных одарённых будет гораздо больше, соберётся вся верхушка рода, все старшие члены, а они очень сильны.

— Так и у нас тоже. Пётр Петрович, Борис Порфирьевич — все будут драться.

— Ладно, — Лиза поджала губы. — Ладно, как скажешь. Но тогда буду драться и я.

— Что? Нет!

— Да, я тоже буду драться. Раз уж мы родственники, я тоже выйду на бой.

— Ни за что! Я тебе не позволю.

— Как это ты мне не позволишь? Что значит, не позволишь? А я у тебя позволения и не спрашивала. Я хочу участвовать в сражении и сделаю это.

Меня ужаснули слова Лизы. Она была не слишком сильна, магией владела посредственно, а боевого опыта почти не имела. Её шансы выжить на поле боя удручающе малы.

— Лиза, тебе не надо этого делать, — попытался я убедить её. — Ты мало чем поможешь, там будут по-настоящему сильные воины. Только зря подставишься.

— А это уже моё дело.

— Как твоё? Моё тоже. Ты — моя родственница пусть и дальняя, ты заведуешь моими предприятиями. Тебе нечего делать не поле боя. Ты не умеешь драться.

— Это я-то не умею? А кто сражался, когда тебя года назад убить пытались?

— Это другое. Там было несколько стражников против одного эфирника. Это даже сражением нельзя было назвать. Понимаю, тебе хочется поучаствовать, но…

— Никаких «но», Алексей. Я так решила. Всё.

Мне оставалось только за голову схватиться. Зачем вообще я ей рассказал про сражение? Мог ведь и не говорить, и Лиза узнала бы о битве после того, как всё закончится. А теперь эта несносная упрямица полезет в драку, и её наверняка убьют, поскольку туда приедут одарённые моего уровня, а то и выше.

За вечер я несколько раз пытался Лизу отговорить от её затеи, но всё было бесполезно. Сказал, что в любом случае, надо спросить разрешения у Петра Петровича, и если глава рода запретит, Лизе придётся остаться дома. Но до Петра Петровича мы не дозвонились: он оказался занять.

Так и не достигнув консенсуса, мы с Лизой отправились спать.

А на следующий день я поехал в гости к Борису Порфирьевичу. Дома его самого не оказалось, меня встретили его супруга и Маша. Пообщавшись немного все втроём за чашкой чая, мы Машей пошли гулять в сад, и весь наш разговор, естественно, крутился вокруг предстоящего сражения. Моя невеста тоже собирается участвовать в битве, и даже отец её не возражал против этого, а вот своему последнему сыну он, наоборот, запретил драться.

Я лишь ещё больше расстроился. Зачем гнать на битву всех подряд? А кто будет детей рожать? Хотя… всё равно Маше предстояло продолжить чужой род, да ещё приданное ей придётся отвалить. Поэтому с чисто практической точки зрения смерть дочери принесёт меньше вреда, нежели гибель сына. Но мне просто не верилось, что родной отец может рассуждать такими категориями.

— Думается, мне, что ни ты, ни другие девушки не должны участвовать в битве, — высказался я по этому поводу. — Пусть дерутся мужчины. Это наше дело.

— Ну почему же? Я тоже часть рода, — невозмутимо ответила Маша. — Я училась магии, я умею драться, и я хочу помочь семье. Если у нас наберётся больше одарённых, чем у Демидовых, мы победим. А если проиграем, враги придут сюда, и лучше я погибну, чем испытаю такой позор. Поэтому нет, я не хочу оставаться в стороне.

Маша говорила совершенно спокойно, словно о каких-то будничных вещах, и мне начало казаться, что я слишком сильно переживаю по поводу предстоящей битвы и преувеличиваю опасность. В конце концов, сколько их уже было этих сражений, и Маша всегда дралась наравне с другими членами рода.

Мы дошли до деревянной беседки и устроились под крышей на лавочек. Мы оказались совсем близко друг к другу, и легонько обнял свою невесту за талию, девушка не выразила недовольства, наоборот лишь ещё ближе придвинулась ко мне.

— И ты совсем не боишься? — спросил я.

— Ну… — Маша замялась. — Наверное, боюсь. Перед боем всегда страшно. А тебе нет?

— И мне тоже. Это, наверное, у всех так.

К ужину приехал Борис Порфирьевич, и мы весь вечер беседовали с ним о предстоящем событии. О будущей помолвке на этот раз он даже не заикался. Да и о какой помолвке сейчас могла идти речь, когда скоро многие из нас, возможно, погибнут. Вначале следовало победить в бою, принудить Демидовых к миру и закрепиться на Урале, чтобы Оболенским здесь больше никто не угрожал. Не будет победы — не будет ничего.

Битва была назначена на воскресенье на двенадцать дня, но подготовка началась с самого утра. Ещё затемно все участники съехались к городскому особняк Оболенских.

Стоял мороз, снег припорошил улицы тонкой пеленой. Рядом с домом было полно машин, они стояли по обе стороны дороги и на территории особняка, заполонив всё пространство вокруг. Между автомобиле толпились люди — водители и сопровождающие. Курили, разговаривали, собравшись группами по три-четыре человека. Что-то тревожное было во всей этой картине, а может, мне просто так казалось, ведь я знал, куда отправится вся эта «кавалькада» и что нам предстоит через несколько часов.

К моему счастью, Лиза всё-таки не поехала. Пётр Петрович запретил ей, сказав, что у неё недостаточно силы для подобных мероприятий. Лиза обиделась, но деваться ей было некуда, пришлось сидеть дома. Я поехал вместе с шофёром, функции которого выполнял один из наших стражников.

Все участники собрались в особняке, в длинном зале на втором этаже. Помещение было забито народом. Мужчины и несколько женщин разных возрастов, одетые кто в форму цвета хаки, кто в обычные штатские наряды, сидели и стояли вдоль стен, а по центру комнаты прохаживался Пётр Петрович, облачённый в брюки, рубашку и зелёную куртку с вязаной жилеткой под ней, и произносил напутственную речь.

Говорил он, по большей части, о важности предстоящей битвы, но мне не требовалось это объяснять. Я и сам прекрасно понимал, сколько судьбоносным станет это сражение. Вопросы тактики мне казались гораздо важнее, чем общее напутствие. Впрочем, глава рода их тоже коснулся.

Тут оказалось всё просто. Первой линией должны были идти маги четвёртого, пятого и шестого рангов, а все остальные — за нами. Пётр Петрович выбрал нескольких сильных одарённых, чья задача заключалась, главным образом, в защите отряда. Они должны были удерживать щиты до того момента, как мы сблизимся с противником. Всем остальным предлагалось действовать на своё усмотрение, главное, стараться не рушить дружественную защиту и по возможности экономить силы для рукопашного боя.

Этим вся тактика и ограничивалась. А когда напутствия закончились, участники покинули здание и стали рассаживаться по машинам, готовясь к выезду.

Отправить