Глава 23

Наёмное войско Барятинских дислоцировалось в пригороде Березино. Из окна машины, в которой меня везли два дружинника, я наблюдал военный лагерь, раскинувшийся вдоль дороги. По приблизительным прикидкам тут стояло не менее пехотного полка. Вдалеке над солдатскими палатками тёмно-зелёной скалой возвышался броненосец.

Всю дорогу я находился в тягостном ожидании. Готовился к худшему. Два дружинника, ехавших на передних сиденьях присланной за мной машины, ничего бы мне не сделали, даже если бы захотели, но я всё равно ожидал подвоха. Не могло быть всё так просто. Барятинские что-то задумали. Но вот что именно?

Вопреки моим опасениям, в пути обошлось без происшествий. Мы въехали в пригород, и вскоре машина подкатила к длинному двухэтажному деревянному дому, рядом с которым стояли ещё пять больших паромобилей представительского класса.

Слуга при входе, как и полагается, взял у меня шинель и кепи, и дружинники провели меня на второй этаж. В просторной зале с деревянными полами и невысоким потолком стоял стол, занимавший почти половину помещения. В дальнем конце сидел мужчина лет шестидесяти на вид. Был он широкоплеч и статен, весьма крепкий с виду. На лице его красовались роскошные бакенбарды, а в волосах на лысеющей голове белела проседь. Я сразу догадался, что это и есть мой заклятый враг — Ярослав Всеволодович Барятинсикй. Похожим образом я его всегда и представлял, хоть ни разу в жизни и не видел.

Мужчина поднял на меня взгляд — взгляд властный и в то же время спокойный и даже какой-то равнодушный.

— Здравствуй, Михаил, — тон моего врага звучал слишком дружелюбно для человека, который желал моей смерти. — Присаживайся.

— Добрый день, — я поздоровался и сел за противоположным концом стола. Слуги принесли еду и вино, а потом ушли, закрыв за собой двери.

— Угощайся, — сказал Ярослав Всеволодович, принимаясь за трапезу. — Проголодался, поди, с дороги. Знаешь, я тут подумал, почему бы не объявить перемирие? А? Не все же воевать? Врагам тоже иногда стоит взять перерыв и отдохнуть, так сказать, от баталий.

Я даже не притронулся к принесённой пище. Возникла мысль, что Барятинский хочет отравить меня, поэтому рисковать не стал. А Ярослав Всеволодович ел, как ни в чём не бывало. Он заметил мою настороженность, но даже слова не сказал.

— Вполне разумная мысль, если учесть обстоятельства, в которых сейчас находится страна, и если брать во внимание последний императорский указ, — ответил я, поддерживая разговор. Мне не терпелось спросить: «Какого хрена ты меня позвал?», но приличия требовали определённой дипломатичности.

— Именно. Государь поступил мудро: эти междоусобицы только ослабляют нас. Вот разделаемся с Фридрихом, можно и внутренними вопросами заняться. А пока стоит обратить весь наш гнев на внешнего врага.

— Полагаю, это не единственное, что вы мне хотели сообщить, — сказал я, желая поскорее-таки перейти к сути разговора.

— Именно, не единственное. Есть у меня одно дело, которое я бы желал уладить в ближайшее время. Поэтому мне и пришлось тебя позвать.

— Вот как? Что же за дело?

— Я хочу положить конец тому недоразумению, которое между нами возникло.

«Да неужели? Барятинский хочет помириться?» — посетила меня радостная мысль.

— Давно пора положить этому конец, — согласился я.

— Я ошибался на твой счёт. Не понял сразу, кто ты есть на самом деле. Слишком поздно до меня дошло, что я занимаюсь глупостями, пытаясь устранить тебя чужими руками. Но ведь кого я в тебе видел, знаешь?

— Немощного ублюдка, — скривился я в усмешке.

— Именно, — Ярослав Всеволодович отправил себе в рот кусочек говядины, насаженный на вилку и запил вином. — Соображаешь. Это хорошо.

— Но после смерти от моих рук Василия Дмитриевича вы поняли, что я отнюдь не немощный. И потому натравили на меня Крылова?

— А ты догадливый. Раньше я полагал, что ты — беда только для моей семьи, не более. Но, к сожалению, проблема оказалась значительно шире. Вот и пришлось обратиться за помощью к специалистам. Я же не мог позволить обладателю запрещённых чар, да ещё столь сильных, спокойно разгуливать по земле русской? Само твоё существование ставит под удар вековые устои, на которых держится мироздание.

— За устои, значит, свои переживаете. А я виноват, я крайним оказался? Да? — произнёс я с упрёком.

— Виноват не ты, а твоя мать-потаскуха и тот офицеришка, которому вражьи морды разум запудрили. Но что делать, беззаконие должно быть искоренено. И раз уж ты появился на свет в моём роду, значит, и стезя сия уготована мне. И я совершил ошибку, возжелав сойти с неё, переложив ответственность на плечи людей неготовых. В этом моё прегрешение, в котором я раскаиваюсь.

Возникшая поначалу мысль, что Барятинский желает мира, улетучивалась. Слова его звучали всё более и более зловеще и угрожающе.

— И вы пригласили меня, чтобы сказать об этом?

— Да, я хочу признаться в своей ошибке и исправить её. И для этого я позвал тебя сюда.

— И как же вы хотите исправить ошибку? — я пристально уставился на Барятинского, желая понять, что меня сейчас ожидает. Защиту я, само собой, активизировал.

Ярослав Всеволодович отпил вина, поставил бокал на стол и с торжественным видом произнёс:

— Я обязан собственноручно искоренить зло, пришедшее в этот мир. Я совершу то, что мне уготовано судьбой. Ты падёшь от моей руки в честном открытом поединке. Я бросаю тебе вызов.

Хорошо, что я в этом время не ел, иначе бы поперхнулся. Нет, конечно, я и сам планировал когда-нибудь бросить вызов Барятинскому, но я даже не ожидал, что необходимость сражаться с ним возникнет так скоро. «Я же не готов, — вертелась в голове паническая мысль. — Что делать то?»

— Я принимаю вызов, — ответил я. — Вот только не понимаю вашей уверенности. А если вы падёте от моей руки, что будет? Меня признают великим воином, и с энергетической техники снимут запрет.

— Значит, такова воля Божья, — философски рассудил Ярослав Всеволодович. — Вот только я сомневаюсь, что она такова. Признаться, я больше опасался, что ты проявишь малодушие и попытаешься избежать битвы, но раз ты выразил согласие, скрепим нашу договорённость официально. Предлагаю назначить срок через неделю в полдень. Недели как раз хватит, чтобы нам обоим доделать все важные дела и приготовиться. Что скажешь?

Я ответил утвердительно и Ярослав Всеволодович кликнул слуг. В комнату вначале вошел человек в очках и уселся за отдельным столиком. Он достал из кожаного портфеля чернильницу, перьевую ручку и бумагу. Пока он это делал, вошли ещё шестеро. Я узнал Ольгу Павловну, её брата Александра и Аристарха Петровича. Остальные трое были мне незнакомы, но я сразу понял, что, скорее всего, это Барятинские.

Птахины-Свирины сели по одну сторону стола, Барятинские разместились напротив.

— Итак, мы с Михаилом пришли к согласию, — объявил Ярослав Всеволодович. — Поединку быть. Срок на подготовку — неделя. Пиши, — велел он писарю. — Сегодня, шестнадцатого ноября две тысячи двадцать седьмого года, я, Барятинский Ярослав Всеволодович, бросаю вызов Птахину-Свирину Михаилу Фёдоровичу. Битва состоится по всем правилам, через неделю, двадцать третьего ноября в поле близ деревни Грязевка в полдень. Обе стороны с условиями ознакомлены и выражают согласие.

После того, как писарь составил документ и переписал его в пяти экземплярах, бумаги пошли по кругу и каждый сидящий за столом, включая меня и Ярослава Всеволодовича, поставили либо подпись, либо печать.

— На этом всё, — завершил собрание глава рода Барятинских. — Встретимся через неделю, Михаил.

Мы с Ольгой, её братом Александром и Аристархом Петровичем вышли на улицу. Две из стоящих возле крыльца машин, как оказалось, принадлежали Птаихиным-Свириным.

— Признаться, я была удивлена, когда получила известие об этой встрече, — сказала Ольга Павловна. — Тебе надо поторопиться. Поедешь с нами до Бобруйска, оттуда на паролёте доберёшься до Оханска. Поездом слишком долго. Садись, не стоит здесь задерживаться — она кивнула на бежевый седан, заляпанный грязью по самые окна. Фронтовые дороги не щадили дорогие авто.

Ольга Павловна поехала со мной, а её брат и воевода — во второй машине.

— Как ты здесь оказался? — это был первый вопрос, который мне задала боярыня, едва машина тронулась. — Ты должен быть в Оханске. Прокопий Иванович отпустил тебя на несколько дней во Владимир, но здесь-то ты что забыл?

— Вы, должно быть, в курсе, что после неудачного покушения меня преследовали головные боли? Так вот, семейный врачеватель ничего с этим сделать не смог, а Тропарёвы, к которым я отправился на приём во Владимир, запросили за лечение слишком много. Пришлось обратиться к своим источникам. И потому я здесь.

— И что твои источники? — недоверчиво покосилась на меня Ольга Павловна.

— Головные боли уже не тревожат меня.

— Вот как? И кто же этот чудотворец, который излечил твой недуг?

— Я бы не хотел раскрывать его личность. Главное, что я избавился от болезни, которая могла привести к фатальным последствиям.

— Отчего же такая секретность? Мы могли бы позвать этого врачевателя к себе на службу, если он так хорош, — в тоне Ольги Павловны всё ещё сквозил скептицизм.

— Он не захочет.

— Это довольно странно.

— Не то слово. Сам удивляюсь. И тем не менее…

Некоторое время мы ехали молча. Я смотрел на поле и на лесок за ним. Пошёл снег, и белые хлопья кружили в воздухе.

— Я опасалась, что дело может закончиться чем-то подобным, — произнесла Ольга Павловна. — Наёмные убийцы — это одно. Битва с витязем седьмой ступени — совсем другое.

— Я сражался с витязями шестой ступени.

— Это ещё ничего не значит. По сути, Барятинский подписал тебе смертный приговор.

— Не собираюсь сдаваться раньше времени.

— Хороший настрой… Но мы слишком многое потеряли за последние месяцы.

— И что предлагаете? Отказаться? Сбежать?

— Нет. Это исключено. Бумага подписана. Если ты не явишься на битву, на нас, как на род, которому ты принадлежишь, ляжет великий позор.

«Всё равно скоро я от вас свалю», — подумал я, но промолчал. Ольгу я пока не собирался посвящать в свои планы. Да и вообще: вначале победить надо, а потом о будущем думать. Я и сам сомневался, что битва закончится моей победой. Эх, ещё бы месяц-другой потренироваться, а то и годик… Но судьба распорядилась иначе.

До Бобруйска ехали долго, часа три. Два раза пропускали колонны пехоты и техники. Да и дорога была полностью разбита. Мороз слегка прихватил размокшую грязь, но машине, не предназначенной для бездорожья, всё равно приходилось тяжко.

Паролёт, принадлежащий Птахиным-Свириным, уже ждал на взлётной полосе. Пилота предупредили заранее. Мне предстояло лететь на небольшом биплане, напоминающем кукурузник, только с двумя моторами. Моторы выглядели весьма громоздко, каждый имел торчащую назад трубу. Видимо, паросиловая установка, вращающая винты, была совмещена с котлом. Естественно, работали паролёты на жидком топливе.

Когда я вылетел из Бобруйска, был шестой час вечера. А на следующий день в четыре утра паролёт уже приземлился в аэропорту Оханска. По пути садились в Нижнем на дозаправку. Но в остальном полёт прошёл без заминок. Я даже немного поспал и перекусил. На борту имелось всё необходимое для долгого путешествия.

В Оханске зима уже полностью вошла в свои права. За время моего отсутствия нападало много снега и захолодало. Огромное белое поле раскинулось перед моим взором, когда я вылез из паролёта. Было темно.

На взлётной полосе меня поджидала машина. Ольга Павловна предупредила семью о моём прибытии, и Прокопий Иванович подогнал авто. Я открыл дверь и забрался на заднее сиденье.

— С возвращением, — за рулём вполоборота ко мне сидела Катрин. — Как добрался?

— Отлично. Рад снова вернуться к мирной жизни, — сказал я. — И тебя тоже рад видеть. Решила сегодня поработать водителем?

— Да, Прокопий Иванович позволил мне встретить тебя, — сказала Катя. — А ты не говорил, что едешь на фронт. Семья не знала где ты, Прокопий Иванович даже предполагал, что тебя убили. Он очень сердит на тебя.

Машина тронулась с места.

— Ничего, переживём, — махнул я рукой.

— Он решил, что ты отправился за Таней. Считает это слишком легкомысленным поступком.

— Это так. Я действительно ездил за ней.

— И… ты её нашёл? — осторожно спросила Катя.

— Нашёл. Вот только она не захотела возвращаться.

— Но почему?

— Считает, что должна помогать раненым солдатам.

— И для неё это выше, чем служение роду?

— Да. Таня относится к боярским родам, мягко говоря, не очень хорошо.

— У неё нет ни капли благодарности, — презрительно фыркнула Катрин.

— Она имеет право на собственное мнение. Я не осуждаю её. Скажу даже больше: я её понимаю. Будь моя воля, я бы выбрал иной путь. Но сейчас мне уже не сойти с поезда.

— Не говори так. Ты на верном пути и делаешь то, что предначертано тебе судьбой. Мне уже известно, что ты будешь сражаться с главой рода Барятинских. Прокопий Иванович рассказал вчера об этом. Значит, скоро ты станешь великим воином и получишь право основать собственный род. Произойдёт то, что должно.

— Ещё неизвестно, чем закончится битва.

— Ты победишь. Я верю в это.

— Будем надеяться, твоя вера не окажется тщетна. А что в Оханске происходит? Было что-нибудь интересное в моё отсутствие?

— Вести нерадостные. На заводах бунтуют рабочие. И у Саврасовых, и у Воротынских, и у нас. Вчера произошёл случай на шахте Воротынских. Рабочие устроили стачку, приехала полиция, закончилось всё беспорядками, погибли несколько полицейских. Обстановка с каждым днём накаляется. Сильных в городе слишком мало — из-за этого все проблемы.

— Или потому что народ совсем обнищал из-за войны. А мы не в поместье едем? — спросил я, заметив, что Катрин едет в сторону центра.

— Род перебрался в квартиры на Первоапостольскую. В поместье сейчас никого нет, — объяснила Катрин. — Прокопий Иванович считает: здесь безопаснее.

Как оказалось, меня поселили в ту же квартиру, в которой жил раньше, когда ещё находился на службе Птахиных. Кроме меня тут располагались трое дружинников, включая Катрин, мой оруженосец Пашка и двое слуг. Остальные члены семьи проживали в других квартирах в этом и соседнем домах.

В парадной уже не осталось следов прежних сражений, интерьер был полностью отреставрирован. Здесь дежурили солдаты в синих кителях и шако — форма наёмников Птахиных, которую отделившийся род ещё не успел поменять.

Поднялись. В квартире было темно и тихо. Все спали. Я включил свет. В передней тоже ничего не напоминало о недавнем происшествии. Капитальный ремонт скрыл пулевые отверстия в стенах и дверях, а мебель завезли новую. Я помог Кате снять пальто. Она очень удивлённо посмотрела на меня: подобное было не принято. Наоборот, это ей полагалось мне прислуживать. Затем повесил на вешалку свою шинель.

— Есть хочешь? — спросила Катя. — Разогрею, там что-то осталось с ужина. Может, ещё чего-нибудь?

— Не надо, — сказал я. — В пути поел.

Некоторое время мы стояли и смотрели друг на друга. Я понял, что соскучился. Очень давно мы не были близки. Я подошёл к Кате, обнял за талию, прижал к себе и поцеловал в губы. Она с охотой поддалась мне, и мы слились в поцелуе.

— Идём в спальню, — тихо проговорил я и потащил её за собой через тёмную квартиру, которая казалась ужасно большой.

Эту ночь, а точнее её остаток, мы провели вместе. Близилось утро, когда мы уснули, крепко обнявшись.

А проснувшись, я обнаружил, что рядом никого нет. Катя куда-то по-тихому свалила, а я так крепко спал, что даже не заметил этого. В окно струился яркий свет. Кажется, уже был день. Погода сегодня стояла солнечная. Не смотря на перелёт и массу тревожных событий в последние дни, чувствовал я себя отдохнувшим и бодрым.

Я откинул одеяло, сел и стал искать глазами штаны и прочую одежду: она должна была валяться на полу где-то в радиусе нескольких метров от кровати. Не нашёл. Взгляд мой упал на стул неподалёку, на котором все вещи были аккуратно сложены. Катя прибралась, пока я спал.

Я поднялся, подошёл к окну. Город предстал передо мной в снежном убранстве. По тротуарам шли прохожие, одетые в пальто и шубы. А в комнате было тепло. На стене висели часы, большая стрелка уверенно двигалась к двенадцати. Я надел штаны, рубашку и жилетку. Умылся (санузел находился в смежном помещении). И тут в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул я, вытирая лицо.

Вошла Катрин и закрыла за собой дверь.

— Решил, что ты сбежала и больше не вернёшься, — улыбнулся я.

— Прости. Я думала…

— Да всё в порядке. Вы уже позавтракали?

— Мы поели. Я скажу, чтобы тебе тоже накрыли.

— Обед уже скоро. Подожду, — махнул я рукой. — Меня никто не спрашивал?

— Заходил Прокопий Иванович, но не стал тебя тревожить, сказал, что придёт в обед. Хочет поговорить.

— Чувствую, разговор будет непростой…

— Ты скажешь ему, что собираешься основать род после победы над Барятинским?

— Нет, пока это не стоит никому знать, кроме нас двоих. Так что ты тоже держи язык за зубами. Даже дружинникам не говори.

— Я сама хотела предупредить тебя, что не стоит распространяться, но, вижу, ты и сам всё понимаешь. Неизвестно, как отреагирует род. Сейчас они уверены, что ты намерен ещё долго служить им.

— Знаю, они хотят меня удержать. Даже женить на ком-то из своих собрались.

— А вот на счёт этого я бы советовала подумать. Но с младшей ветвью объединяться точно не стоит. Ты должен жениться на девушке из более могущественного и богатого рода.

— Я ещё Барятинского не победил, а ты меня уже сбагрить кому-то хочешь? — рассмеялся я. — Мне пока и так неплохо. К тому же, у меня есть ты.

Катрин потупилась и как будто засмущалась:

— Это совсем другое. Когда ты станешь главой рода, тебе следует более ответственно подойти к вопросу брака.

— Сам всё понимаю, — сказал я уже серьёзно. — Просто… пока не до этого.

В дверь снова постучались. Это был Паша.

— Пришёл Прокопий Иванович, — доложил оруженосец, — желает беседовать с тобой.

— Лёгок на помине, — хмыкнул я. — До обеда ещё полчаса. Ну что ж, пришёл так пришёл. Веди в мой кабинет.

Отправить